i'm sad and i can't speak

– держи, – угрюмо протягивает мне большой стаканчик с кофе и тут же сматывается в соседнюю с нашей спальней кухню, греметь посудой и бесить меня, а может пытаться собственные мысли заглушить стуком стареньких чумазых кастрюль друг о друга. на ярко-красной пластиковой крышке капельки дождя – значит ли это, что мой кофе теперь с небесной водой? отпиваю и морщусь от непривычной горькости – зерно пережарили – а следом ужасной, отвратительной, самой кошмарной сладости на свете – клубничный сироп. – я же просил малиновый! – ору через дверной проём. не слышит, громыхает так, будто аккомпанирует лаю адских гончих. или пытается всячески спрятаться от меня. ну да, именно. – ну я же ненавижу клубнику, тэн! – уронил что-то на пол и выругался. – ТЭН! тебя теперь тоже немного ненавижу, – бубню чуть тише, но так, чтобы возможность услышать всё же была. шум с кухни прекращается, слушает, значит. – не было малины, – говорит чуть слышно от дверного проёма, опираясь всем телом на косяк, будто ища поддержки, чтобы не рухнуть на пол. серьёзно что ли думает, что я его съем. – ну так черничный бы попросил, я же терпеть не могу клубнику, когда ты запомнишь уже, – и чего я так прицепился, проблем будто мало. но такие мелочи всегда выбивают сильнее всего. тэн молчит, я смотрю как за его плечом в свете кухонной лампы кружатся пылинки, что-то поблёскивает, туда-сюда – маленький неведомый вихрь, завораживает, мысли уносит за собой куда-то в окно. дуться я могу долго, и он это знает. что моя любовь к нему сильнее любых недовольств знает тоже. подходит чуть боязливо, обнимает и притягивает к себе, но держит не крепко, чтобы у меня была возможность вырваться, если захочу. – ты меня боишься что ли? – утыкаюсь носом в плечо и холодными руками забираюсь под свитер, чувствую как его спина покрывается мурашками – даже не вздрогнул, или терпит, или привык. – не боюсь, – шепчет мне в макушку, вызывая мурашки и у меня, прижимает теперь крепче. не боится, но знает, что я могу уйти в любой момент, когда снова перестану чувствовать самого себя. если бы он только знал, как я себя ненавижу за это. – твой кофе остыл, – спустя какое-то время отрывается от меня; я открываю глаза – сколько прошло? десять минут, двадцать, полчаса? я не знаю. время внутри меня остановилось. – чёрт с ним, он всё равно клубничный. – прости. и я знаю, что извиняется он не за дурацкий неправильный сироп. а за то, что всё ещё удерживает меня рядом с собой. здесь. в этой полутёмной квартире, где по углам рассыпаны блёстки, а в кухонных ящиках можно найти всё, что угодно, только не продукты или сковороду для любимых тэном блинчиков. где полки в гостиной ломятся от моих книг, которые никогда не напечатают; где в спальне бардак из моих клетчатых рубашек, выдранных бумажных листов и полупустых стаканов с зелёным чаем занимает больше места, чем мы вдвоём. я веду к тому, что в этой квартире – его квартире – меня гораздо больше. меня подавленного, меня несчастливого, меня разбитого, меня опустошённого, меня, бросившего все попытки вернуться к жизни и к себе самому. если кому и нужно здесь извиняться, то только мне. но я никогда этого не сделаю. – мы будем в порядке, верно? – спрашивает, перебирая мои волосы на затылке. делаю вид, что уснул, ближе вжимаясь в него всем телом. холодно. у меня нет ответа на его вопрос. но я всё ещё надеюсь, что когда-нибудь, у меня снова появятся силы двигаться дальше. ради него, и ради себя тоже. за окном начинается гроза.