Когда в больнице отключат отопление

В этом году отопление отключили рано — плохой знак. Может быть, просто перебои, но вьюга за окном вполне ощутимо воет. Дима пододвигается к Славе лишь на пару миллиметров. — Холодно? — Ещё бы он спросил это на северном полюсе. Но Горелов не обращает внимания на глупость вопроса, только пододвигает колени к носу и неуверенно бормочет: — Очень. На нём свитер крупной вязки, красивый, бирюзовый такой, переливается слегка. Но ему всё равно холодно. Дима, поправив пиджак (единственную теплую вещь его размера), вкрадчиво начинает короткий, но увлекательный рассказ: — Таёжники, когда замерзают, или просто хотят тепла, прижимаются друг к другу. Я в книжке какой-то вычитал. Тепло тел гораздо более эффективно, чем батареи. Слава смотрит долго, и Лаваль думает, что зря он это начал. Они мало знакомы, а близость не все любят. Но Горелов раскрывает сложенные в замок руки. Дима смотрит долго, боится прижаться. Может быть, этот тёплый, но замерзающий парень — не такой? Может, он не разделяет Диминых чувств? Вдруг, когда отогреется — встанет, и напишет заяву, вдруг… Бояться — куда более энергозатратно, чем действовать. Лаваль начинает ощущать холод слишком отчётливо. Тепла ему хочется больше, чем думать о том, кто нравится Горелову: парни или девушки. Дима прижимается к тёплому свитеру, накрывает себя и Славу одеялом. — Но с батареями было бы лучше… — Горелов смеётся. Он говорит, что замёрз почти смертельно, но силы на то, чтобы рвано испускать воздух из лёгких у него есть. — Не кажется ли тебе, что мы преувеличиваем проблему холода? — Лаваль спрашивает это тихо, почти неслышно. За окном уже давно ночь, соседи, наверное, уже спят. Была бы возможность, какое-нибудь широченное поле рядом — он повел бы Славу смотреть на звёзды. Звёзды в минус тридцать — одна из лучших вещей, что человек может увидеть. Лучше только звёзды в минус сорок. — У меня губы замёрзли с тобой разговаривать. — Горелов улыбается, но выдыхает, и так или кажется, или есть, но изо рта у него выходит дым. — Согреешь? — Губы? — Лаваль спрашивает, чтобы наверняка. Чтобы удостовериться, что ему не показалось. — Поцелуй меня, да. — Слава моргает. Кажется, у него слиплись от холода мокрые ресницы. — Прошу. — Мне не хочется тебя подводить под статью… Ты уверен? — Пожалуйста. — И это звучит искреннее многих молитв. Дима целует. Это мог бы сделать и Горелов, раз так хотел, Дима бы не сопротивлялся. Но Горелов не стал, Дима поцеловал сам. Тепло. Теплее, чем было, приятнее, чем когда-либо. У Славы холодные губы, самые холодные, которые Лаваль в своей жизни чувствовал. Но он знает, что у него такие же. — Если было бы можно… — Слава неудобно оттопыривает нижнюю губу. Ему грустно. Но уже не так холодно. — Я бы, как дурак, побежал с тобой в ЗАГС. И расписался. — Мы две недели знакомы. — Не плевать ли? Плевать. Дима чувствует то же самое. Это ещё не признание, ярко-красное, в губы и в пах пошлое: «я тебя люблю», это именно дурацкое желание расписаться. Их друг к другу тянет. Это ещё не любовь, это они как пингвины согреваются, прижимаясь друг к другу, и назло каждому члену политбюро не испытывают отвращения. — Если можно было бы… — Лаваль впервые за долгие годы предается мечтаниям. Он слишком долго жил жестокой и осознанной реальностью. Надо что-то менять. — Куда бы ты хотел поехать в медовый месяц? — На Кубу. — Почему? Почему не во Францию? Если б можно было куда угодно… Америка… — На Кубе теплее. — Если бы весь мир был твой, ты бы поехал на Кубу? Холод пробирается даже под теплое одеяло. Слава прав в своём желании отправиться на остров, из уроков географии Дима помнит, что там действительно теплее, чем в Москве. А Слава перебивает мечтания о тёплом море уточнением: — Полетел бы. Да. — А знаешь что? — Дима находит за своей спиной Славину руку, берет её в свою. Говорит уверенно, обещает: — Если возможно будет, мы распишемся и улетим на Кубу. Если расписаться нельзя будет, просто улетим. — Дима, ты — солнце, знаешь? Лаваль знает. Знает, что сегодня солнце скрылось за снеговыми тучами и не обрадовало ни единым лучиком. Знает, что солнце когда-нибудь погаснет. А ещё помнит, как загадывал в детстве, чтобы этот огромный белый шар перестал светить навсегда. Думал тогда, что так перестанет быть настолько плохо. А ещё Дима знает, что Слава добрый. До невозможного добрый, искренний, прекрасный. Он определенно говорил про солнце в хорошем смысле. В самом лучшем, который только можно подразумевать. Дима знает и влюбляется больше. В каждую черту лица. Милого лица, обрамленного темно-русыми волосами. — Согреваю хоть? — Дима тычет холодным носом в тёплую шею, и нос ему щекочет натуральный ворс свитера. — Спрашиваешь ещё! — Горелов прижимается настолько, насколько возможно. Холодно, ему всё ещё холодно, но уже не так, как было. — Дим… Как думаешь, дальше лучше будет? — Ты про отопление? — Дима не может не уточнить. — Вряд ли снова включат, хотя кто их знает… — Нет, я в целом. — Слава подрагивает нервно, а не от холода, его потряхивает уже изнутри, а не снаружи. — Про жизнь. — Всё будет хорошо. — Лаваль говорит это как можно тише, чтобы не дай Бог, тот кто может превратить «хорошо» в «плохо» это не услышал. — Скажи, почему я тебе верю?

***

И если в феврале отопление слишком рано выключили, то в ноябре — слишком поздно включили. Лаваль поступает глупо: сидит на подоконнике, прижимается ногами к батарее. Тепло, но только ногам, и пусть говорят, что ноги надо держать в тепле, а голову в холоде, это просто «народная мудрость» в которой много народного, и не всегда много мудрого. Его верх греет ватное одеяло, поэтому ему совсем чуть-чуть прохладно прижиматься к холодному окну. Слава смотрит странно. Боязливо и сочувственно. — Слава, я так тебя люблю! — Дима признается раз в тысячный. Быт не превратил признания любви в пустые слова, им законом запрещено иметь общий быт. — Весь мир — твой. Звёзды — твои, солнце — твоё, снежинки, которые на этом солнце блестят — тоже твои! И ночь, что таит эту метель — твоя! Всё твоё! — Нужен мне больно этот мир… Мне нужен ты, и всё. — Слава сидит на кровати, и говорит совсем слегка обижено. — Вот мой мир. Небольшой, зато свой и любимый! Лаваль хочет сказать «я люблю тебя» ещё раз. Чтобы закрепить урок, повторить пройденное. Но что-то это сделать не даёт. Предчувствие. Рядом с Гореловым на постели лежит газета, телевизор, купленный на чёрт знает какие деньги, шипит, остывая. Страна горит. Лаваль это из телевизора сейчас не слышит, Слава это сейчас в газетах не читает. Но Дима это слышал, а Горелов это читал всего с десяток минут назад. И страна продолжает гореть. Это не ощущалось, когда летом в заброшенном парке они перекидывались признаниями в любви. Тогда было легче, проще, и никто их не видел. Страна только остывала от прошлых пожаров. Они целовались, и Дима чувствовал, что всё будет хорошо. А теперь не чувствует. Нет больше почвы под ногами, метафорической и настоящей. Метафорическую снесла гласность — слышать о плохом было хорошо, но страшно. А настоящую почву припорошило снегом. Было холодно. В день когда землю припорошило, и сейчас тоже холодно. Но страна горит, а не тлеет. Горит и не согревает. — Чувствуешь, как страна умирает? — Вата хорошо горит, но Дима надеется, что его одеяло загорится в последнюю очередь. Ему всё ещё холодно. Сесть на кровать как-то неловко. — Пусть умирает, ей так лучше, может. — Горелов скидывает жёлтую бумагу газеты с кровати. — Ты — моя жизнь, Дим. И пока мы не в тюрьме, надо радоваться. — Можешь мне пообещать одну дурацкую вещь? — Лаваль не хочет произносить вслух. Он написал бы это в завещании, но его читают после смерти. Он сказал бы это общим знакомым, но у них со Славой нет общих знакомых, Диму ненавидит каждый человек в этом городе. В этой стране. Дима знает. Каждый, но не Слава. Он мог бы пролистать старые детективы, вспомнить, как нужно правильно мыслить, всё-таки буквы развивают какое-то там мышление. Но он не стал. Лучше сказать. Сложнее, до ужаса, до тошноты, но лучше, чем промолчать, так и не отыскав в обилии книг нужного способа передать информацию. — Какую? — Слава морщится. Знает, что неприятную вещь. — Улыбайся, если я буду замерзать. — Дима грустно кривит рот. Дурная просьба. Замерзать, а не «умирать», потому что так звучит красивее. Потому что труп в любом случае остынет, пусть даже человек умер, сгорев заживо, его пепел всё равно остынет. Слава — умный парень, он догадается. Лаваль почему-то уверен, что догадается, если уж не сейчас, то в ближайшее время. Черт знает, почему Дима думает о том, что смерть близко. А может и не думает, может быть, знает. Знает, что умрёт раньше страны, которая его кошмарит каждый день, и раньше любви, что пытается от этого ужаса спасти. Или не пытается, а по настоящему спасает… — Я без тебя не смогу. — Если вдруг… — Дима помнит, что Слава много читает. — То мир — не Шекспировская пьеса.

***

— Почему мир — не Шекспировская пьеса? — Слова тонут во всхлипе. Медсестры оборачиваются, и смотрят презрительно. По их мнению перед ними лежит маньяк, которого давно пора отключить от аппарата жизнеобеспечения. Им противны рыдания над этим телом. Им противно, что рыдания мужские. Дима не отвечает на вопрос про Шекспира. Он теперь вообще всегда молчит. Коматозное состояние — худшее, что может произойти с человеком, это даже не смерть. Но Дима остывает. Как труп. Его температура не высокая. Он холодный, несмотря на то, что погода теплая. Птички поют, зелень цветёт. Горелов тянет уголки губ наверх. Лаваль остывает, Слава улыбается, как ему и завещали. Его, измученного собственным обещанием, самой натянутой в мире улыбкой, прогоняют из палаты вон. Следователи. Им ещё хватает ума приходить сюда несколько раз на дню. Они думают, что Дима виноват. Слава хочет отпилить себе руки за то заявление об изнасиловании. Но его ведь заставили… Дима бы понял, если бы пришёл в себя. Менты начинают спорить. Ярко, разве что не дерутся. Горелов слышит это из коридора. Если и есть на свете высшие силы, которые должны исполнять желания каждого отдельно взятого человека, то Славино желание быть счастливым эти силы проигнорировали. Как обычно.