Альфа и омега

Папа всегда мне говорил: — Никита, за каждым успешным альфой стоит омега! Я хмыкал и... не верил. Омежьи сказки. Чушь для взрослых омег, что томятся в тени своих мужей. Самопоглаживание и самоуспокоение. Только к успеху это вряд ли имеет какое-то отношение. Зачем смешивать бизнес и чувства? К тому же я не тиран какой, я своего омегу буду любить и уважать. Мне было всего шестнадцать, и я был сильным, добрым, но, в общем-то, недалёким альфой. Какими все мы бываем в шестнадцать. И от того был на сто процентов уверен в том, что знаю всё и всё могу! Это Я-могущество здорово било в голову. Эффект Данинга-Крюгера, который можно объяснить как тенденцию неквалифицированных людей переоценивать свою компетентность, так и: долбоёб не понимает, что он долбоёб, потому что он — долбоёб. С мужем мы познакомились ещё студентами. Он был хрупкий, тоненький и такой беззащитный, что я, впервые его увидев, неистово захотел укрыть его от несовершенства мира, все тяготы переложив на свои широкие альфьи плечи. Добившись его внимания и благосклонности, впрягся в работу как вол. Карабкался вверх, рвался, недосыпал, лишь бы у моего мальчика было всё самое лучшее, а на лице всё время цвела расслабленная улыбка. Поэтому я Лерке никогда ничего не запрещал. Никакого патриархата! Хочешь встречаться с друзьями — вот тебе деньги на счёт, найми нормального няня и напиши, откуда забрать. Хочешь на курсы бухгалтеров — вот тебе деньги на счёт, отвези детей к папе, подстрой он-лайн курсы ко времени моего отсутствия. Хочешь купить одежду, украшения, что-то для интерьера — вот тебе деньги на счёт, твори что хочешь, только будь добр не трогать мой кабинет. Хочешь работать в моей фирме — вот тебе должность, детей устрой в детский сад, найми прислугу для дома, а с работы ездить будем вместе. Коллеги меня не понимали. Мол, зачем так много свободы даёшь супругу? Выглядишь как тряпка. Но я был с ними в корне не согласен, так как не считал доверие слабостью. Как раз наоборот. Да и что это за отношения, где один мониторит по соцсетям где находится другой, маячки на телефон ставит или же лезет в личное, чтобы поймать на измене? Если люди любят друг друга? Увы, слишком много свободы оказалось моему благоверному не по плечу. Он меня бросил. Причём бросил затейливо, с выдумкой, подло лишив бизнеса и детей. В один миг я оказался на улице с небольшим чемоданом. Даже телефон и ноутбук у меня отобрали! Там же телефоны клиентов, пароли и «явки». И ведь, что обидно — верил ему. Верил больше, чем самому себе. За что и поплатился. Чем ему было плохо за моей широкой спиной? Выяснил я всё это буквально за полчаса, когда к подъезду моего бывшего дома подъехал начальник моей СБ и на русском матерном объяснил, что тут мне ловить больше нечего. Он теперь с моим Леркой вместе. Что ж, против пары главный бухгалтер — глава СБ шансов у меня действительно не было. Чисто сработали, не подкопаешься. Я мог избить "счастливого соперника". Несмотря на сидячую работу, форму я поддерживал, но в окно смотрели мои дети. Им и так достаточно травм на сегодня. Они не понимали, почему отец уходит, а папа с замкнутым лицом выставляет его за дверь, но чувствовали, что что-то здесь не так. Хорошо, что дети ещё малы, они не понимают всей глубины происходящего. А муж… Муж был счастлив, судя по всему. Я даже не сопротивлялся, потому что не видел больше смысла в жизни после предательства. На борьбу не осталось ни желания, ни сил. Всё, что я делал, всё, к чему стремился, было ради мужа и детей. Даже отсудить детей у мужа я не мог. Юридически: муж оказался владельцем фирмы, а я нанятый персонал, который он уволил. Морально: отнимать детей у папы, который им, как ни крути, ближе, было низко. Поэтому я сдался без боя. Да и за что бороться? За квадратные метры, высшую справедливость, деньги? Любовь была тем, что заставляло меня рваться, карабкаться, бороться. И её не стало. А значит и всё остальное перестало иметь смысл... Мне казалось, что и меня теперь нет. Осталась лишь оболочка, зачем-то топчущая землю. Инстинкт самосохранения, что древне́е созна́ния, заставил меня подхватить вещи и поехать на вокзал. Там можно хотя бы переночевать. Податься мне было абсолютно некуда: родители, увы, погибли в автокатастрофе, дед тоже умер… Дед! От него ведь дом в деревне Глобино остался. Я как-то в похоронной суете забыл Лерке рассказать про этот дом. Он как раз в роддом пошёл за нашим младшеньким, и я решил любимого не расстраивать, просто тихо похоронил деда, дом заколотил и всё на этом. Даже бумаги о праве собственности не забрал. Я их участковому в деревне оставил, вдруг продать надумаю, да так и забыл. В деревню я добирался вначале электричкой, а потом скрипучим автобусом. Измучился весь. М-да... Отвык я от общественного транспорта. На меня глазели с изумлением. Ещё бы: чемодан Луи Виттон, одежда тоже какая-то там брендовая, Лерка покупал. Выглядел я как белогвардеец, бегущий из Севастополя сухогрузом: остатки роскоши, опущенные плечи, загнанный взгляд и пепел за спиной. В Глобино я нашёл участкового, рассказал что и как. К счастью Петрович мои бумажки не потерял, выдал мне и сказал, что могу жить — не тужить. И предложил выпить. Душа требовала анестезии и я не отказался. С того момента и покатился я по наклонной. Бухал по-чёрному. Пропил вначале все свои брендовые вещички, потом и из дома дедовского начал добро выносить: иконы, самовар, медную утварь и прочее ценное. Были у меня и моменты просветления. Я хоть и бизнесмен в прошлом, но руками тоже работать могу. Кому крыльцо стесать, кому печь сложить, кому забор поправить. Но, увы, платили за работу в нашей деревне не деньгами, а жратвой и «беленькой». Шансов не спиться у меня с такой оплатой, честно говоря, не было. Да и легче становилось, когда упьёшься до потери себя. Вроде и нет такого человека как Никита Волков, а раз нет, то и не болит у него ничего. То, что я в прошлом был успешным человеком, я совсем забыл. Как в анекдоте про тракториста, что бросил пить и к своему удивлению вспомнил, что десять лет назад, будучи успешным столичным кардиологом Соломоном Марковичем Шниперсоном, поехал к родне в деревню порыбачить. Вот и я… «порыбачил»… Весной, лёжа в бурьяне у обочины, я вдруг понял, что до осени вряд ли дотяну. Здоровье у меня было крепкое, но с каждой бутылкой оно истаивало, как заряд в батарейке. Уже и сердечко шалило, да и печень давала о себе знать отёками, тремором и ужасным «выхлопом» по утрам. Вот зачем я небо копчу? Какой с меня толк? Глядя в высокое небо того особенного нежного оттенка, что бывает весной, я понял, что нахожусь в точке бифуркации. И либо я сейчас же беру себя в руки и бросаю пить, либо же окончательно теряю человеческий облик. Сил подтолкнуть застывший на горе шарик решения не было и я закрыл глаза, отдаваясь судьбе. — Простите, вам нехорошо? Раскрыв глаза, я всмотрелся в того, кто вырвал меня из самоуничижения. Надо мной склонился совсем юный омежка: чистенький, красивенький, настолько явно нетронутый, что мне стало стыдно за то, что я оскорбляю его просто фактом своего существования. Отвернувшись, чтобы не дышать на него перегаром и не краснеть от удушливой неловкости, я пробубнил: — Ты иди, солнышко, не пачкайся об меня. — Что вы такое говорите?! — возмутился омежка. Даже ножкой притопнул. — Хотите, скорую вызову? Что болит? — Душа у него болит, Алька, — проворчал проходящий мимо местный омега, которого все звали Лешкой. Говорят, он лешего когда-то в лесу встретил. — Не трожь его, пьяный он. Не видишь, что ли? — Как же не трогать? Уже смеркается. А если на него наедут? Давайте, я вам до дома дойти помогу. Ноги меня уже не держали, но мне стало настолько стыдно перед этим невинным существом, что я перевернулся и встал на четвереньки. Помотал головой. Омежка надо мной засуетился, забегал, бутылку с водой начал в нос совать. Я его отодвинул, проблевался в кусты, вытер рот лопухом и таки встал. Тот мне плечико подмышку подсунул, за талию обнял. И не противно ему? Я же вонючий, пыльный, грязный… Так мы и пошли, шатаясь. Он ведь меня не физически тогда поддержал. Морально. Дошёл я до дома на чувстве дикого стыда и нежелании этот нежный цветочек расстраивать. Зашёл в тёмный дом, выключателем щёлкнул, огляделся "чужим" взглядом и впервые осознал, как живу. Везде бутылки катаются, пыль, грязь, вонь, тарелки с остатками еды. Ужас! — Прости, — просипел я и рухнул мордой в заплёванный пол.

***

Проснулся я от забытых ощущений: где-то звякала посуда и пахло крепким куриным бульоном, сваренным по всем правилам: на целой курице, с луком, морковкой и прочими корешками. — Лерка? — сквозь сон позвал я. Меня так муж отпаивал, если я с гриппом валялся, на работе надорвавшись. Звуки стихли, раздались лёгкие шаги. Я открыл глаза и увидел над собой чудо. Тоненький силуэт с пушистой головой. Светящая как раз над ним голая лампочка создавала нимб и дарила ощущение, что это ангел, а не человек. — Меня зовут Александр. Алька. — Это ты меня, цветочек, у дороги подобрал? — Я. Бульон будете? — Буду. — Только я поднять вас не смогу. Так что сами вставайте. Я с трудом оторвал голову от подложки и замер. Кругом царила чистота: ни бутылок, ни паутины, ни запаха мерзкого, застоявшегося. Все окна открыты, пол вымыт, а я на дерюжке лежу, под головой подушка, на туловище плед. И как он только тушу мою перекатил на подстилку, не надорвавшись? На вид — былинка тонкая. — Это что ж, ты тут убрался, маленький? — Мне деда помог. Вас мы на циновку закатили вдвоём. Он и курицу принёс. Я ещё гренки пожарил. Вам пока ничего больше нельзя. И водки тоже нельзя. Никогда! Совсем! Глаза омеги, серые, в крапинках, полыхнули таким огнём, что я поёжился и кивнул покорно. Я и сам не хотел больше позориться перед этим цветочком. Я осторожно откинул плед, встал медленно, и меня повело. Омежка мне опять плечо подставил. На том месте, где я лежал, осталось грязное пятно. Мерзость! Какая же я мерзость! — Алька, я… Во двор мне надо… — А-деда со своего участка шланг протянул и бочку вам наполнил в душе. Полотенце и мыло я там положил. — Спасибо тебе! — сказал я, приложив руку к сердцу. Попытался поклониться и чуть мордой в пол не тюкнулся, спасибо, малыш меня придержал. До душа я себя провожать не позволил, потому что мне ещё и туалет был нужен. Опозориться больше, чем уже есть, я не мог, но всё равно неудобно. У душа были натянуты верёвки, на которых висели занавески постиранные и мои вещи. Увидев трусы и носки, я натурально покраснел. Господи, срам-то какой! В душе я долго стоял под ледяной водой. Потом скрёб себя, плюясь и матеря, после бельё заскорузлое стирал. Позорище! Я ведь даже любовнику Леркиному в рожу не дал, хоть он и напрашивался, потому что — не животное. И в итоге опустился так, что ниже и некуда. Как тот Шниперсон из анекдота, буквально забыл, кто я такой есть! В душе от холодной воды и самовтыка меня отпустило чуток. Я попил, развесил бельишко на верёвке, надел влажную, но чистую одежду, а ту, что на мне была, смотал в ком и сунул в мешок с мусором, что у крыльца стоял. Надо будет в тачку потом всё это погрузить и свезти на свалку. В доме от места моего лежания осталось лишь чисто вымытое, ещё влажное большое пятно. Ох, цветочек, ну, шустрый парень! А так и не скажешь. Где же там сила кроется, ручки — как тростинки, тоненькие? Оказалось, сила у Альки внутри. Сила духа. Не стержень стальной — пружина. Ему согнуться не значит сдаться. Он просто выждет и отстрелит так, что мало не покажется. От бульона я осоловел и захмелел. Старые дрожжи проснулись. Алька меня в баню загнал, и дед его, Афанасий, парил меня там так, что я думал богу душу отдам. А дед меня веником, знай, наяривал и лишь приговаривал: — Змий из тебя зелёный выходит! Не противься, дурень! Я и не противился. Кряхтел только да бока подставлял. Дед ещё и травками меня поил какими-то. За неделю банных процедур, травок и заботы я совсем оправился. Но в первую очередь, конечно, потому, что не хотел перед Алькой опять лицом в грязь упасть. Как глянет на меня цветочек строго, так я и бегу, за топор хватаюсь, по хозяйству шуршу. А дел накопилось столько, что конца и края им не видать. У крыльца ступенька провалилась, крыша течёт, печка дымит, туалет перекосило, в душе кран забился, трава по всему огороду выше меня. Так и колотился я до середины лета, пока не сообразил, что к водке не тянет, а вот к омежке — очень даже. Только вот я не смел ни на что надеяться. На кой я ему такой сдался? Горевал конечно, но крепился. Боялся своими поползновениями похотливыми разрушить то нежное и светлое, что омежка в мою жизнь принёс. Их домик тоже обиходил как мог. Всё что сумел, всё починил, поправил. Больше нечем было отблагодарить. А однажды, ближе к осени, разговор подслушал. Я как раз на коньке сидел и печную трубу перекладывал, меня за козырьком видно не было. Афанасий же с Алькой на крыльце сидели, фасоль перебирали. — Ну и что, не наигрался ещё в спасителя, внучек? — Я не играл, деда. — Альфа твой большой, да недалёкий. Другой бы уже тебя окольцевал да из койки бы не выпускал. — Деда! — Что деда?! Тебе уже двадцать четыре стукнуло! А ты всё нетронутый. Хоть бы ради здоровья альфу к себе пустил. — Я не могу без чувств! — А Никитка твой, значит, с чувствами? Я замер, пригнувшись и прижав к груди мастерок. — С чувствами… — пролепетал мой цветочек, и я от счастья чуть с крыши не грохнулся. Бросил к чертям и мастерок, и ведро с цементом, потом доделаю, с крыши спустился и в кустах ремонтантной малины засел. Начал думать, что я могу дать своему цветочку, кроме члена с узлом. Альфа — это ведь защитник, добытчик, опора, а только потом самец. У меня а-дед с войны вернулся вообще без этого места. Миной ему всё там оторвало. Но как же его мой о-дед любил. Так любил, что даже страшно делалось. Не в члене у альфы мужество. Только вот выходило, что не было у меня на данный момент ничего, кроме меня самого. Но это тоже немало! Я ведь в своё время тоже с самого низа поднялся ради Лерки. При воспоминании о бывшем муже ничто больше в душе не дёрнулось. Отпустил я его. Совсем отпустил. Наконец, решившись, съев для поддержания духа с десяток ягод и одного клопа, я из кустов вышел и пошёл Альку искать. Он на кухне копошился, фасоль в банки трёхлитровые ссыпал. — Никит, надо это в погреб спустить, — махнул он закрытые полные банки и поправил прядку, выбившуюся из-под банданы. А я так и застыл. Теперь, когда я понимал, что мне не откажут, что я не противен, смотреть было можно. И я залюбовался, не скрывая чувств. — Ты чего, Никит? — повернулся ко мне Алька. — Выйдешь за меня, цветочек? У меня, правда, нет ничего, кроме меня самого, — выпалил я и на пол на колени рухнул. Алька замер, а потом руками всплеснул, рядом упал и обнял меня своими ручками-тростинками, обдавая нежным весенним ароматом. — Это уже много, Никит, — сказал тихо, и я сжал его так на радостях, что он пискнул. Расписались мы тут же, в облсовете. Кольца я нам из медной проволоки сваял, что в сарайке нашёл. И пообещал себе, что обязательно подарю своему цветочку шикарное кольцо с бриллиантом. Так оно и вышло. Я как пить бросил, так дела в гору попёрли. Меня, правда, ещё пытались нанимать на работы за водку, да только Алька таких просителей со двора гнал как собак шелудивых: криками, пинками, метлой, а когда и тряпкой. Откуда что только в нём бралось? Даже альфы улепетывали, вжимая голову в плечи, словно щенки. Я покумекал с Афанасием и, взяв у сельской администрации земли в аренду, засеял всё это дело асафетидой. На аренду техники и семена взял кредит, благо кредитная история у меня была хорошая, и впрягся в работу не хуже бычка. Пластался там так, что домой еле приползал, всего сил хватало на то, чтобы помыться, поесть и вылюбить Альку до криков. Но осенью я сырьё сдал, с кредитами рассчитался, а прибыль вложил в технику и новую аренду. Была у меня идея барашков завести. Мясо диетическое, а места тут дикие, с хорошим выпасом для стада. Так что ещё и экологически чистое. А ещё шерсть. Можно подумать о производстве ткани. В Европе любят натуральное. Так и поднялись мы потихоньку. Работал я, конечно, как проклятый, но меня это не смущало. Ради любимого я бы руками землю рыл, лишь бы он улыбался и был счастлив. Про меня журналисты даже сюжет сняли. Депрессивный регион, деревня полупустая, и здрасте. Одно из самых успешных фермерских хозяйств. Я не хотел светиться, отнекивался, но Алька в эту идею вцепился ногами и руками. Мол, реклама, инвесторы и всякое такое. Только вот журналисты сказали, что выгоднее показать, что я холост, так больше на меня клюнут. Мне этот клёв нахрен был не нужен, но Алька сам от съёмки отказался. Признался мне потом, что стесняется. — Некрасивый я на твоём фоне. Подумают, что ты со мной из жалости, — хлипко прошептал он мне в плечо, когда я, утрахав его до изнеможения, начал пытать, почему это он с журналистами согласился. Тут я даже не знал, как мне быть: плакать или смеяться. Я-то подумал, что он меня, мужлана, стесняется, не хочет показывать, что мы вместе, а он вот, оказывается, как... Любил я в ту ночь своего Альку так, что мы с ним кровать сломали. Доказывал, что лучше его на свете нет никого. После сюжета у нас действительно продажи выросли. Одна сеть ресторанов в нашем регионе заключила договор на поставку мяса. А ещё пара небольших магазинов брали у нас яйца. Но был и ещё один момент. Неприятный. Я как раз с работы припёрся и умывался во дворе. У нас техника дорогая стояла на птицеферме, и разбираться с ней я никому не доверял. А сегодня в брудере обогрев для молодняка полетел, и я, настраивая его, вымазался весь так, что в дом зайти страшно. Алька мне притащил ведро с водой, я разделся до пояса — джинсы так вообще в мусор — и умывался. — Ник? — дрогнувший высокий голос был странно-болезненно знакомым. Я развернулся и увидел в калитке... Лерку. Он похудел, побледнел и... подурнел. Господи боже, как можно так сдать за четыре года? Он что, пил? Заболел? Случилось что? — Дети? — проблеял я, выпуская из рук ведро. — Что, дети? — С ними всё в порядке? Дети были вопросом для меня болезненным и непростым. Я из-за водки их потерял окончательно. И вот именно за это себя простить не мог. Я когда на ноги встал, попытался с Леркой связаться, узнать как дети, можно ли мне их увидеть. Телефон мужа я помнил наизусть, и на мою удачу он не сменил номер. Лерка тогда сухо ответил, что за неуплату алиментов суд лишил меня отцовских прав в одностороннем порядке. Что ничего им от меня не надо. И вообще, сейчас дети учатся за границей в какой-то закрытой школе... — Да. А что? — Просто... — я отвёл глаза. Не говорить же бывшему мужу, что он выглядит дурно. Может, беременный? Главное, что с детьми всё в порядке, а остальное вроде как не моё дело. — Я постарел, да? — правильно расшифровал мою неловкость бывший муж. Лерка коснулся своей щеки и отвёл глаза. — Выглядишь уставшим, Лер, — постарался сгладить ситуацию я. Так как у меня отболело к нему всё, я сейчас испытывал лишь вежливое сочувствие. — Что случилось? Ты чего тут? И вообще, как нашёл меня? — Сюжет видел. А ты молодец, не пропал. Я боялся, что сопьёшься. А ты, смотрю, процветаешь. Дом, бизнес, и сам совсем не изменился. Даже в этих джинсах выглядишь отлично. Я опустил глаза и посмотрел на облепившие бёдра мокрые джинсы. На одном колене была прореха, вторая штанина изгваздана помётом. Подняв на бывшего глаза, я с изумлением смотрел, не понимая, зачем он приехал. — Ты зачем приехал, Лер? — Мне плохо, Ник. Нахмурившись, я понял, что ничего не понял. — А что случилось? По плечу скользнула лёгкая ладонь, и рядом встал Алька. — Алечка, это Валерий... — Я бывший муж, — взгляд Лерки стал цепким и жёстким. Ему моя фамилия Волков подходила больше, чем мне. Но он, наверно, уже сменил её давно. — Приятно познакомиться, а я муж теперешний, Александр. Алька кивнул вежливо и доброжелательно. Понятно, что ему неприятно видеть мою прошлую любовь, но он ни на секунду не показал этого. Я им гордился в этот момент так, что сердце стыло. Ситуация мерзкая, а он ведёт себя как на приёме у королевы. — Надо же, а в сюжете сказали, что ты холост. — Аля сниматься не захотел, — сказал я, не понимая, к чему весь этот нелепый разговор и что от меня нужно бывшему. — Лер, так ты чего в наши кукуи приехал-то? Денег надо или что? — Ему тебя надо, Никит, — вздохнул Аля. — Не видишь, что ли? Плохо ему без тебя. Лерка раздул ноздри и побелел. Бесится. — Лер, а можно я детей навещу? — Нет! — Тогда прощайте, выход там же, где и вход! Удачного пути, скатертью дорожка, — перехватил инициативу в разговоре Алька, и, показав направление бывшему, подхватил меня за локоть и потащил в дом, наплевав на грязную одежду. Пока мы шли, сзади грохнуло пустое ведро, хлопнула калитка и раздался визг шин. Разозлился неблаговерный судя по всему очень сильно. Обернуться я так и не сподобился. Да и зачем? — Может, ему помощь нужна? — упрекнул я мужа, стягивая джинсы в ванной, балансируя на одной ноге. — Не взаправду же он притащился ради меня. — Ты же говорил, что всё им оставил? — Так и есть. — Значит, чувства у него к тебе остались. — Чувства? Он меня выкинул из дома, как собаку бродячую. Предал. Какие чувства, Аль? — Сильные, Никита. — Когда любят — не предают! — Иногда мне кажется, что это тебе двадцать, а не мне. Ты как маленький. — Прости, Алечка. — За что? — Ну, за всё вот это. Я развёл руками и чуть не упал. Алька поддержал меня. Он меня всегда поддерживает. — Иди в душ, грешник! — хихикнул муж и отвесил мне звонкий шлепок по заднице. И сказал негромко вслед, но я расслышал: — иногда омеги падки на блестяшки, не понимая, что чем ярче блестит, тем быстрее надоедает. Мудрый он у меня.

***

Кольцо с бриллиантом я купил Альке через пять лет. Он на меня ругался, говорил, что надо дом строить, а не кольца покупать. Я кивал, но считал иначе. Довольный омега — счастье в доме. А какой это дом — второго рода вопрос. На шестом году мы на курорт выбрались в ноябре, как раз страда закончилась. Алька за границей впервые оказался, глазел по сторонам, как маленький. Я его руку из своей не выпускал. Потеряться может, да и красивый он. Такого в восточной стране и украсть могут. Когда гуляли по базару, чтоб деду Афанасию специй купить, наткнулись на знакомого Алькиного. Они поболтали немного, и мы разошлись. — Ты его так глазами прожигал, что он дымиться начал, — выговорил мне потом муж. — Ну, прости. Ревнивый я у тебя, — повинился я. — Я повода не давал! — Конечно, нет, маленький! Это я дурак. Прости. Я всегда у Альки прощения просил, даже если он был не прав. Прямо так и говорил: "Прости, что ты не прав. Моя вина". Он смеялся, и конфликт рассасывался сам собой. Алька вздохнул и кольцо на пальце закрутил. Он, когда я его из себя выводил, так всегда успокаивался. — Аль? — М? — А кто это? — Да встречался я с ним, когда в институте учился. Я скривился. Впрочем, Алечка мне невинным достался, так что козлу этому в лучшем случае пара поцелуев перепала. Хрен с ним, пусть живёт. — А кто он? Ну, по жизни. Алька хмыкнул. — По жизни он сотрудник банка. — Так ты мог стать мужем сотрудника банка? — поддел я Альку, и он злобно посмотрел на меня. Боевой цветочек! — Нет, милый, если бы я выбрал его, он был бы сейчас владельцем крупного фермерского хозяйства, что на всю страну гремит. Я бы мог возразить, но не стал. Ведь тем, кто я есть сейчас, сделал меня Алька. Поэтому я подхватил своего омежку и закрутил от счастья. Как же мне повезло! Оказывается, папа был прав!