I
4 сентября 2023 г., 20:00
1.
Поместье на склоне горы, где два раза в год проходит собрание Столпов, принадлежит Оякате-сама — это один из его многочисленных «домов», существующих исключительно для того, чтобы скрыть местонахождение настоящего. Он раскинулся по всей территории, окружённый высокой каменной стеной и бесчисленными безупречно ухоженными садами, освещёнными и настолько ухоженными, что никто и подумать не может, что в нём живут всего неделю в году.
Мицури напевает, прогуливаясь по одному из северных садов, сцепив руки за спиной и поворачиваясь то влево, то вправо, чтобы посмотреть на цветы, выращенные женой Оякаты-сама. Амане-сама увлекалась икебаной и любила сама выращивать цветы. Мицури, хоть и пыталась в молодости, но не имела ни интереса, ни таланта к этому искусству, но, по крайней мере, могла любоваться самими цветами.
Мицури издала восхищённый возглас, проходя через каменную арку, ведущую в следующую часть сада.
Глицинии заполонили поляну, все они полностью распустились и были настолько густыми, что, когда она смотрит вверх, небо становится лишь тонкой голубой полоской, прорезающей море фиолетовых цветов. Её шаги замедляются, и она останавливается, чтобы полюбоваться видом.
«Как романтично было бы приходить сюда с партнёром», — со вздохом думает Мицури, ловя в ладони упавший лепесток, — «пройтись вместе по зарослям глицинии, рука об руку, смахивая с волос друг друга лепестки…»
Она краснеет и молча сжимает кулак.
Когда-нибудь она придёт сюда со своим парнем! Или даже с мужем!
Вспышка чёрного цвета в уголке глаза, неуместная среди пурпурных и серых цветов глицинии, отрывает Мицури от её мечтаний показать Игуро-куну это место в благодарность за подаренные им чулки.
Её рука опускается на рукоять клинка. Она делает шаг к чёрному пятну, торчащему из-за толстого ствола одного из больших деревьев, и ослабляет хватку только тогда, когда узнает зелень и желтизну хаори господина Томиоки.
Мужчина прислоняется к шишковатому стволу дерева, его клинок покоится в траве рядом с ним, а руки скрещены на груди. Мицури прижимает руку к щеке: господин Томиока всегда выглядел так здорово, но сегодня, в окружении глициний, он казался по особенному прекрасным.
Мицури почти окликнула его, но увидела закрытые глаза и ровное дыхание Столпа Воды, а также закрытый рот. Она не собиралась лишать Томиоку-сана драгоценного сна, тем более, что поместья Оякаты-сама были самым безопасным местом для этого.
Мелькнувшее движение привлекло внимание Мицури перед тем, как собралась уходить, и она обернулась, чтобы снова встретиться взглядом с господином Томиокой, гадая, не проснулся ли он. Вместо этого она сталкивается лицом к лицу с юношей, стоящим рядом с Водяным Столпом и оценивающе смотрящим на неё большими серыми глазами. Он отворачивается, его лицо скрывают волосы, на несколько оттенков отличающиеся от её, и садится, скрестив ноги, у дерева, всего в нескольких пальцах от рукава господина Томиоки. Мальчику не больше четырнадцати лет; он не выше Мицури, а рядом с господином Томиокой — низкий, по крайней мере, на десять сантиметров.
К тому же, он незнакомец. Мицури следовало бы подойти к нему и попросить покинуть территорию Оякаты-сама или хотя бы подтвердить, что он не представляет опасности. Но ткань, обтягивающая его хакама, была такая же, как и хаори господина Томиоки, и Мицури наблюдает, как господин Томиока даже не шелохнулся, когда мальчик наклонился к нему, крепко прижавшись телом к его руке.
Затем, за неимением лучших слов для описания этого, мальчик растёт, конечности и туловище удлиняются, а лицо теряет свой детский вид. Даже его одежда меняется: рукава удлиняются, а Мицури уже обнажила свой клинок, готовая атаковать демона? Мальчика? — в тот момент, когда она найдёт способ сделать так, чтобы не задеть и господина Томиоку.
Но мальчик-перевёртыш только и успел, что прижаться спиной к глицинии, по-прежнему прижимаясь к руке Томиоки-сана. В таком положении он выше господина Томиоки, и Мицури наблюдает, как рука поднимается и наклоняет голову Водяного Столпа на плечо мальчика.
Борозды между бровями Томиоки-сана разглаживаются, и Томиока-сан не просыпается, переместившись так, что его лицо оказывается в ложбинке на шее мальчика. Рука на мгновение задерживается на волосах Томиоки-сана, а затем отдёргивается.
Лицо мальчика по-прежнему скрыто волосами, которые тоже выросли вместе с ростом, превратившись в настоящий персиковый водопад на плечах. Мицури застывает, когда мальчик поворачивается к ней, и человеческие глаза опускаются на меч, который она всё ещё держит в руке. Он не может быть демоном — даже самые высокопоставленные демоны дрогнули бы перед огромным количеством цветущих глициний, окружающих их. Не может он быть и человеком, если не считать того, как он по собственному желанию менял своё тело и одежду.
Но…
Мицури машет ему рукой и с тихим щелчком убирает клинок в ножны. Мальчик кивает ей, и она ничего не говорит, выходя из леса глициний.
Тех, кто встает на пути чужой любви, лошади забьют насмерть.
Мицури — опора любви, она будет поддерживать расцветающий роман господина Томиоки до конца!
2.
Убуяшики Кагая любит всех своих истребителей демонов, как своих детей. Как и его дети, они живут, чтобы служить ему и его делу, и он благодарен им за это, ибо не может действовать в одиночку.
Кто-то назовёт его жестоким, если он приравнит Корпус Истребителей Демонов и даже свою собственную плоть и кровь к простым инструментам. Кагая согласится с ними, но он не может ничего добиться, руководствуясь лишь добротой и наивностью, и его Столпы не будут уважать его за это.
Чтобы защитить будущее Корпуса Истребления Демонов, чтобы защитить будущее этой страны, Кагая пожертвовал бы своим телом, если бы это было необходимо. Но его тело, проклятое и почти прикованное к постели, мало чего стоит, и если, став жестоким, он сможет сделать так, чтобы жертвы более двадцати поколений Корпуса Истребления Демонов не оказались напрасными, то Кагая с радостью станет жестоким.
Однако он всего лишь человек. Когда его проклятие достигло той стадии, когда его стало невозможно замаскировать, и Амане пришлось взять на себя все связи с правительством — скрывать существование демонов в одиночку было просто невозможно, как бы Убуяшики ни ненавидел бюрократию, — Столпы стали единственными, с кем он общался лично, помимо своей ближайшей семьи. Невозможно было побороть ту любовь, которую он питал к своим Столпам.
А к нынешнему поколению — особенно; Кагая чувствовал это нутром.
Уверенность в том, что именно эта группа Столпов сможет переломить ход этой многовековой войны.
У каждого из них всё ещё были свои причуды. Он обнаружил, что это побочный эффект власти — порождать особенности. Например…
Кагая улыбается Гию, когда его Столп Воды открывает дверь в чайную комнату. Они усаживаются за низкий столик, меч Гию кладёт рядом с собой, на расстоянии вытянутой руки.
— Ты обдумал то, что я сказал в прошлый раз, Гию? — спрашивает Кагая.
Гию делает паузу, наливая чай, и с тихим звоном ставит чайник на место, протягивая Кагае чашку. Он не отвечает.
— О принятии Цугуко, — подсказывает Кагая.
Из всех старших Столпов Гию был единственным, у кого не было ни одного ученика, не говоря уже о наследнике, несмотря на то, что он был преемником Дыхания Воды. Конечно, оставался ещё господин Урокодаки, но дыхание было слишком полезным навыком, чтобы умереть на одном человеке.
— …У меня есть, — наконец произносит Гию.
— Ты был бы прекрасным учителем, — говорит Кагая.
Убеждать Гию он не стал — это была единственная тема, на которую его Столп Воды не сдвинулся с места, несмотря на то, сколько Кагая подталкивал и намекал в прошлом.
Глаза Гию недоверчиво встретились с его глазами, но затем взгляд снова упал вниз.
— Я не возьму ни одного, Ояката-сама.
Он не извиняется, и Кагая не ожидает этого. Он улыбается шире, отпивая глоток чая.
— Можешь сказать, почему? — Кагая говорит, и ответ Гию затихает, когда он поднимает взгляд от чашки: рядом с клинком Гию сидит мальчик и хмуро смотрит на Столпа Воды.
Борясь с желанием протереть глаза — у него было ещё несколько месяцев, прежде чем проклятие распространилось так далеко, — Кагая моргнул. Мальчик не исчез, и Гию не признаёт его существования.
Кагая не обладает способностью истреблять демонов, — если даже Гию не отреагировал на мальчика, значит, он точно не был демоном. Однако ни один человек не обладает способностью появляться из воздуха, так что же…?
— Он говорит ерунду, — произносит мальчик, и голос его звучит глубже, чем ожидал Кагая.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Кагая.
— Ояката-сама? — Гию тупо смотрит на него, — есть другие, кто может учить и кто больше заслуживает этой должности. Я недостоин быть Столпом и поэтому не могу взять Цугуко, — тихо и чётко прозвучало в ответ.
— Он имеет в виду меня, — говорит мальчик, скрещивая руки и откидываясь назад. При этом он обнажает ноги, обтянутые тканью, идентичной левой половине хаори Гию.
— Но он не прав. Разве тот, кто умер, более достоин, чем тот, кто сумел выжить?
Мёртвый? Значит, призрак; в голове Кагая произошёл логический скачок, и идея удобно встала на место. Он никогда по-настоящему не верил в призраков, — если бы они были реальны, то Кагайя был бы окутан ими, на его плечах лежал бы груз слишком многих потерянных жизней, — но этот вывод оставляет его интуицию спокойной, а инстинкт молчит, и мало кому Кагайя доверяет больше.
— Ты — сильнейший пользователь Дыхания Воды, — говорит Кагая, — ты же не хочешь сказать, что мой выбор был неправильным?
Гию молчит, непреклонный. Он хочет сказать именно это, но настолько уважает Кагаю, что не хочет произносить эти слова вслух.
Мальчик-призрак вздыхает, протягивает руку, чтобы ударить или погладить Гию по щеке, Кагая не знает. Но его рука проходит сквозь Столпа и выходит с другой стороны целой.
— Ты упрям в самое неподходящее время, Гию, — говорит мальчик-призрак, прежде чем повернуться лицом к Кагае, — вбейте в его толстый череп, чтобы он принял одного, Ояката-сама. Я бы и сам это сделал, но…
На языке призрака его имя звучит скорее неуважительно, чем нет, подражая тому, как его называет Гию. Кагая улыбается. Ему бы хотелось, чтобы этот мальчик стал одним из его Истребителей Демонов, думает он, и сдерживает прощание на кончике языка, когда мальчик-призрак растворяется в солнечном свете, исчезая и оставляя их наедине, один другого не замечая.
Кагая задерживает взгляд на том месте, где сидел призрак.
— …Я надеюсь, что ты пересмотришь свою позицию, Гию. Думаю, кроме меня, с тобой многие не согласятся.
3.
— Эй, Томиока. Вот, — хрипловато говорит Санеми, распахивая дверь и бросая через всю комнату набор для наложения швов. Томиока ловит его, выражение лица не меняется.
— Спасибо, господин Шинадзугава, — говорит он, — у вас есть ещё бинты?
Он поворачивает своё тело, чтобы увидеть кровавое месиво из ткани, обмотавшее его торс, его рана всё ещё открыта и кровоточит.
— Я не чертова аптечка, — отвечает Санеми, — но и не дикарь, — и направляется из комнаты, чтобы найти место, где он хранил чистые бинты в поместье «Столпа Ветра».
Санеми не признался бы в этом под страхом смерти, но Томиока был не самым худшим спарринг-партнёром. Он не болтал без нужды, не бросался в глаза, и они были достаточно близки по уровню, чтобы Санеми мог драться без ограничений, не опасаясь, что он отрежет от него значительный кусок плоти. Стили Дыхания Ветра и Дыхания Воды хорошо сочетались, насколько разными они были под направляющими руками Санеми и Томиоки; Санеми предпочитал грубую силу и пронзительные атаки, а Томиока — скорость и плавные движения, сохраняющие импульс, и вместе они выявляли слабые места друг друга.
Правда, тот никогда не был настолько медлителен, чтобы позволить Санеми даже порезать его, не говоря уже о том, чтобы вырезать кусок его туловища. Они оба смотрели на покрытый кровью клинок Санеми, когда тот вырвался и забрал с собой часть Томиоки, сумев, наконец, прорваться сквозь мучительный Одиннадцатый стиль Томиоки.
— Тебе, наверное, стоит исправить это слепое пятно, — говорит Санеми, проходя через оставленную им дверь, руки которого были заняты бинтами, — а то какой-нибудь слабоумный демон тебя выпотрошит, и они не будут так щедры, как… — он прерывает себя, — …Эй, Томиока, ублюдок, когда это я разрешал тебе приводить в мой дом кого вздумается?
Мальчик примерно того же возраста, что и Генья, при произнесении имени Томиоки смотрит на него ещё пристальнее. Санеми оглядывается, потому что кто это такой, Санеми никогда в жизни его не видел. Он не собирается пугаться выскочки Гию. Он взглянул на подходящее хаори и руку, защитно изогнутую над плечом Томиоки.
Это и есть его Цугуко?
Не похоже. Ребёнок едва доставал ему до плеч.
— …Здесь никого нет? — говорит Томиока. Санеми смотрит на его по-прежнему безучастное лицо и медленно оглядывается на мальчика, который медленно проводит пальцем по своему горлу, и ему удается придать этому угрожающий вид.
— Ты что, издеваешься надо мной?
Я найду тебя, — говорит мальчик.
Санеми отмахивается от него.
Пустое выражение лица Томиоки становится хмурым, и он заглядывает в лицо Санеми.
— Ты ударился головой? В нашем спарринге, — добавляет он, как будто Санеми нуждается в пояснениях.
— Ты, блять, ударился головой, твой пацан прав… — Санеми замолчал. Место, где мальчик стоял, нависая над Томиокой, было пустым, лишенным чего бы то ни было, не говоря уже о человеческом ребёнке, — …там.
Томиока оглядывается по сторонам и, ничего не увидев, встречает Санеми эффектно пустым взглядом. Он, должно быть, издевается над Санеми. А как ещё может исчезнуть в воздухе мальчишка с целой задницей? И как раз в тот момент, когда Санеми почти убедил себя в том, что Томиока не такой заносчивый мудак, как ему казалось.
— Убирайся из моего дома.
— Господин Шинадзугава, у меня всё ещё идет кровь.
— Я сказал, убирайся из моего дома.
4.
— Ни-ни, Томиока-сан, — звонко произносит Шинобу, заглядывая в дверь одной из комнат Усадьбы Водяного Столпа, — мне пришлось узнать от Ренгоку-сан, что вы прячетесь здесь, вместо того чтобы завтракать вместе со всеми. А потом мне пришлось спрашивать у господина Узуи, где вообще находится поместье Водяного столпа. Почему вы никогда не говорили мне, что мы соседи, Томиока-сан?
Усадьба Бабочки находилась в получасе ходьбы от Столпа. Как может Шинобу удержаться от того, чтобы не заглянуть туда, чтобы побаловать себя одним из любимых развлечений?
Гию замирает, спина напрягается, и Шинобу сдерживает смех, когда он смотрит на дверь, и всё его лицо застывает.
— Кочо, — говорит он, долгое страдание умело замаскировано, если бы не тот факт, что адресат — Кочо Шинобу, у которой гораздо больше опыта в том, чтобы скрывать за одной улыбкой гораздо более широкий спектр эмоций.
Он не сразу достает меч и отпихивает её, а, опустив плечи, возвращается к своим сёги. Кочо расценивает это как приглашение открыть дверь, а Гию, оглянувшись через плечо, с отвращением смотрит на ноги и всё ещё украшающие их туфли.
Она оглядывает небольшую комнату в западном стиле. В углу напротив двери, рядом с богато украшенным шкафом, стоят дедушкины часы, показывающие неправильное время. Камин протёрт, лакированное чёрное дерево освещено светом, проникающим через открытое окно. У стены рядом с дверью стоит шкаф с откровенно отвратительными металлическими ручками, оставленный открытым и обнажающий свое содержимое. Пустой ящик наполовину лежит снаружи, переполненный бессистемной стопкой книг.
Гию это не устраивало. Она снова переводит взгляд на Водяной столб, мысленно подыскивая наиболее резкий способ указать на него, но останавливается.
В комнате есть ещё кто-то, кто опирается на ладонь, а в другой руке держит дымящуюся чашку. Он, не мигая, смотрит на Гию, чей взгляд по-прежнему прикован к доске сёги перед ним.
Она совсем не почувствовала его, и Шинобу подавила инстинктивное движение к клинку. Она не груба, она не станет нападать на гостя Гию без причины.
Незнакомец молод, по крайней мере, моложе Шинобу. Он не пьёт, предпочитая вертеть чашку в руках. Когда Гию с тихим лязгом ставит пешку на место, он громко вздыхает.
— Никогда не понимал, почему тебе нравится эта игра, Гию, — говорит он, качая головой. Но улыбка на его лице ласковая, и Шинобу молча вычёркивает возможность того, что мальчик — Цугуко или особенно дерзкий Какуши.
Гию не отвечает, и Шинобу, улыбнувшись, подходит к сёги и смотрит на игру.
— Томиока-сан, неудивительно, что вас ненавидят, раз вы так игнорируете людей.
Это не настоящий поединок между двумя игроками, как сначала подумала Шинобу, а головоломка для одного игрока. Мальчик ухмыляется.
— Меня не ненавидят, — машинально отвечает Гию, кладя ещё один кусочек. — И я не игнорировал тебя, Кочо.
— Я имела в виду не тебя.
— Тогда кого?
Шинобу открывает рот, чтобы возразить, но слова замирают на языке. В том месте, где находился мальчик, пробивается свет: тень, которую он отбрасывал на деревянную доску, исчезла, не осталось даже ни одной пряди несносных розовых волос. Всё, что осталось, — это ещё дымящаяся чашка, которую Шинобу берёт в руки и поворачивает.
Пять гладких точек размером с кончик пальца усеивают керамику, образуя впадины от конденсата, стекающего по бокам. Но человек, оставивший их, каким-то образом умудряется появляться и исчезать, не замечая Столпа, и Шинобу не может отказать себе в любопытстве, усаживаясь на то место, где раньше сидел мальчик.
Гию всегда был таким интересным.
— Кочо? — спрашивает Гию.
Она опускает чашку и смотрит в окно, через которое доносится смех.
— Нет, ничего страшного, Томиока-сан. Вместо того, чтобы играть в одиночку, как насчёт матча?
5.
— Пожалуйста, Томиока! Это очень мужественно, не позволяй никому говорить тебе обратное, — говорит Тенген, умоляюще сжимая руки.
— Это полная противоположность «мужественности», — категорично заявляет Томиока.
— Это совсем не так. Я выполнял множество таких ярких миссий.
— Тогда сделай это сам, — Томиока идёт быстро для такого невысокого человека. Тенген следует за ним, приводя множество доводов, которые в итоге отвергаются.
Не то чтобы Тенген перекладывал ответственность — он бы переложил, если бы мог, но времена, когда он мог успешно работать под прикрытием, ограничивались его подростковым возрастом.
Если говорить реалистично, то ойран с ростом в сто девяносто сантиметров, твёрдой мускулатуры привлекла бы совсем другое внимание, чем то, к которому стремился Тенген.
— Ояката-сама сказал, что ты должен мне помочь, — наконец попытался Тенген, и чудесным образом Томиока остановился. Он подбегает к Водяному Столпу, хлопает его рукой по плечу и не обращает внимания на мёртвые глаза, устремлённые на его обиженные пальцы.
— Неужели нельзя было попросить кого-нибудь другого? — говорит Томиока, пожимая руку Тенгена.
— Химеджима не годится, Шинадзугава достаточно колоритен, но нам пришлось бы прятать шрамы и волосы, то же самое с Рэнгоку, Токито буквально десять лет, Кочо с меня живьём шкуру спустит, а Канроджи-тян согласится… — лицо Томиоки озаряется при упоминании о спасении: — …но тогда Обанай попытается убить меня во сне. — Тенген безжалостно раздавил его.
И хотя он доверял Макио, Суме и Хинацуру свою жизнь, количество трупов этого демона исчислялось сотнями, что почти соответствовало уровню Нижней Луны. Его жены были впечатляюще талантливыми куноичи, а не солдатами, которые должны были стать беззащитной приманкой для демона, с которым даже Киное было бы трудно справиться в одиночку.
— А я не буду? — говорит Томиока, но бой из него угас, осталась лишь мрачная шелуха человека, призванного на войну.
Тенген усмехается, перекидывает руку через плечо более низкого мужчины и даже не вздрагивает от резкого удара в бок.
— Спасибо, Томика-тян!
Томика-тян оказывается гораздо более популярной куртизанкой, чем ожидали Тенген и Томиока. Сколько бы Томиока ни отнекивался, сколько бы ни говорил клиенту, что «она» ещё только учится и не может развлекать клиентов, или, как в одном памятном случае, крутил-вертел-пинал кого-то в стену, на следующий день появлялся другой, такой же отчаянный.
— Это хорошо, Томика-тян, — говорит Тенген, наблюдая, как Томиока отказывает очередному потенциальному клиенту. — Тебе нужно просто продолжать с блеском отказывать им, и демон вскоре будет привлечен твоей нетронутой красотой и проберётся в твою комнату глубокой ночью.
Глаза сужаются, и Тенген на волосок уклоняется от голубого пятна. Когда Тенген поднимает голову, меч Томиоки уже снова скрыт в складках кимоно: чёрные ножны скрыты слоями ткани. Красно-чёрная подводка под глазами Томиоки ничуть не ослабляет испепеляющего взгляда, который он посылает Тенгену.
— Очень вычурно! — Тенген усмехается: — Может быть, воздержишься от меча, ты можешь спугнуть демона ещё до того, как он появится.
— После того, как мы убьём этого демона, я убью тебя, Узуи, — говорит Томиока.
— Такие резкие слова не подходят к твоему милому личику, Томико-тян.
Он был доволен: Томика выглядела так же сексуально, как и две другие женщины-столпы (это его заслуга, как визажиста), идеально подходила на роль, которая была нужна Тенгену, и, в отличие от Кочо, гораздо быстрее забывала обиды. Тенген может пережить несколько дней случайных ударов ножом, а вот от того, что Кочо решит подлить ему в чай, он не излечится и через три месяца.
Однако приманить демона, которому уже несколько десятков лет, легче легкого.
Разочарование Тенгена возрастает, когда до него доходит известие об очередной смерти, произошедшей в двух борделях от борделя Томиоки. Тенген приветствует мадам и направляется прямо в личную комнату Томиоки, как только понимает, сколько денег Томика-тян вскоре будет для неё зарабатывать.
— Томи…ока-тян, — поправляет Тенген, входя в комнату: Томиока сидел у чайного столика, а его руку сжимал мужчина средних лет. Пустое выражение лица Томиоки, когда он вырывает руку из рук мужчины, сменяется характерным для него раздражением, когда он замечает Тенгена у входа.
— Я не принимаю клиентов, — прошипел Томиока, разглаживая кимоно и вставая. Мужчина падает в обморок — среди поклонников Томики было немало мазохистов — и снова пытается дотянуться до Томиоки.
До Тенгена доносится звук отвращения — ни от Томиоки, ни от мужчины. Он смотрит на розововолосого мальчика, стоящего в нескольких шагах от него, и обращает внимание на довольно впечатляющий захват его боккена, достаточно сильный, чтобы почти расколоть дерево.
Это дерзкий звук, за который некоторые мастера готовы убить. Тенген вскинул голову, но тот, видимо, не услышал, продолжая порхать вокруг Томиоки, как назойливый комар.
Возможно, мальчик был просто молод. В конце концов, не так уж редко в бордель брали с собой слугу.
Хотя, судя по раскрасневшемуся лицу мальчика и по тому, как метались его глаза, куда угодно, только не на Томиоку, стоявшего в центре комнаты, похоже, он был не так уж и молод. Томиока разобьёт немало сердец, когда они закончат разбираться с этим демоном.
Тенген сдерживает жалостливый смех, глядя на то, как глаза мальчика возвращаются к Томиоке, но потом ловит себя на мысли и закрывает глаза, уши становятся ярко-красными.
Стараясь не смотреть на куртизанку, всё ещё пытающуюся отказать господину, мальчик бросает взгляд на Тенгена. Тенген смотрит в ответ, с недоумением наблюдая, как на лице мальчика мелькает череда эмоций, слишком быстрых, чтобы их уловить, и в конце концов он останавливается на ненависти.
— Ты, — прорычал мальчик, — ты это сделал. Я убью тебя.
Это нелепое чувство для мальчика, который стесняется даже посмотреть в глаза проститутке, тем более против Столпа Звука. Тенген даже не знает, что именно он сделал, чтобы заслужить такую реакцию, но порыв убийственного намерения, густой и удушливый, заполняет комнату, и вопрос отступает на задний план, когда он блокирует руками боккен от трещины на своём черепе. Удар получился смачным, и Тенген отмахнулся от ветра, возникшего в результате удара, находясь между впечатлением от силы мальчика и замешательством.
Допросить мальчика он не успевает — за то время, что Тенген отвлекся, Томиока успел наконец выгнать своего настойчивого поклонника, и слуга исчезает, предположительно, вслед за ним. Такая скорость — исчезнуть прямо на глазах у Тенгена — была куда выше, чем у обычного слуги или даже тренированного охранника. Даже другому Столпу было бы трудно достичь такой скорости.
Тенген повернулся к Томиоке в поисках ответа.
Тот не наклонил голову — из-за дополнительного веса шиньонов это действие было очень болезненным, а восстановиться было очень трудно, — но посмотрел на Тенгена деревянным взглядом.
— Ты можешь сосредоточиться на более важных вещах, Узуи.
Сдерживая ответ, что покушение на его жизнь было важным, если он сам так считает, Тенген садится за стол и просит.
— Томика-тян принести Узуи-сама немного хорошего сакэ, — хватая из воздуха кувшин, который Томиока подает ему в нескольких сантиметрах от его лица, пока он описывает близкую атаку демона.
Томиока нахмурился, быстро забыв о вопросах Тенгена, чтобы сосредоточиться на более насущной проблеме.
— Что нужно демону?
— Красотка и девственница, — сказал Тенген, а затем бросил взгляд. — Я думал, что Томика-тян подходит для этого, но, похоже, ты слишком яркая для этого.
— Ты не умрёшь, если я всего один раз тебя уколю, — тут же отвечает Томиока, погрустнев от осознания того, что демон смог убить ещё одного невинного. — Не приходи сюда больше. Дай мне ещё неделю.
Спустя две ночи Томиока убил демона, когда тот попытался пробраться в открытое окно, а затем начисто обезглавил его. Голова демона распадается на части, и ни один человек не остаётся равнодушным.
Он посылает своего касугайгарасу к Тенгену, который приходит на следующее утро и выкупает «Томику-тян», к большому неудовольствию мадам и многих клиентов борделя. Как только они выезжают за пределы района, Томиока нападает, по-прежнему одетый в одолженное кимоно, но почему-то ничуть не медленнее, чем обычно.
Тенген забывает спросить о том странном мальчике и его убийственном намерении — его мысли заняты тем, как увернуться от гораздо более тренированного клинка Томиоки.
***
+1. — Ты пришёл сюда слишком рано, — раздается в ухе голос, который, как ему казалось, он давно забыл. Гию понял, что стоит на коленях, тёплая вода омывает его колени. Его отражение смотрит на него, и он подносит руку к лицу, медленно, осторожно поглаживая чистую кожу. Гию был так уверен, что его зальёт кровью, после… Воспоминания снова нахлынули на него. Канроджи и Обанай убивают демона с Бивой, вскрывают Крепость Бесконечности. Кричащий от ярости Кибуцуджи, зажатый кругом истребителей демонов, которому некуда бежать от неуклонно приближающегося рассветного солнца. Его тело разрывалось, шипы крови пытались прорвать барьер и вырваться наружу. Танджиро срубил их все, обуглил шипы Танцем Бога Огня, и они думали, что на этом все закончится, глядя, как Кибуцуджи сгорает в лучах солнца, пока Гию не увидел, как в убежище тени Танджиро, извиваясь и выпучиваясь в гротескном танце, прячется шальной шип. Он оттолкнул Танджиро с дороги как раз в тот момент, когда шип вырвался наружу в последней попытке повалить убийцу Кибуцуджи вместе с ним: отростки пронзили его тело и укоренились в нём. Они вывернули его изнутри наружу, и боль длилась всего несколько мгновений, прежде чем он потерял сознание. Он был благодарен. Наконец-то он больше не был брошенным, спасённым кем-то другим. Наконец-то он смог спасти кого-то. Взгляд Гию переключился на белое пятно, пляшущее в уголке его глаз. Это Сабито, отражающийся в воде. Тринадцатилетний Сабито, который идёт вперёд и опускается на колени перед Гию, не заботясь о том, что его хакама намокнет, достаточно близко, чтобы почувствовать тепло, исходящее от его тела. Даже в отражении, искажённом водой, он не изменился. Он не постарел ни на день с той ночи, когда спас Гию и оставил его ошеломленным и спрятанным в кустах Фудзикасане. Гию поднимает глаза от воды, вглядываясь в этот давно потерянный серый оттенок. — Сабито, — шепчет он, словно парень перед ним исчезнет, если он хотя бы вздохнет слишком сильно. Сабито лишь улыбается и, положив руку на затылок Гию, прижимает его к себе, чтобы прижать их лбы друг к другу. — Ты слышал, что я сказал? Ты. Здесь. Слишком. Рано. Через несколько мгновений он отстраняется, и Гию гонится за теплом, пока он снова не открывает глаза, безучастно глядя на руку перед своим лицом. — Ну что? — Сабито выжидательно качает головой, положив руку на бедро. Он загораживает собой солнце, сияющее и подсвечиваемое знакомым водопадом, стекающим с вершины Сагири. Он хватает Сабито за предплечье и ощущает прилив головокружения, когда его подтягивают вверх. Стоя, он выше другого на добрых десять сантиметров, и брови Сабито подёргиваются, когда он смотрит на него сверху. — Ты стал настоящим мужчиной, не так ли? — говорит Сабито, прищёлкивая языком. Он отпускает руку Гию и отходит назад. Несколько секунд ничего не происходит, Гию смотрит, ничего не понимая, а Сабито всё растёт, растёт и растёт, пока не становится ростом с Гию и даже чуть больше. Сверху на него смотрит знакомое лицо, лишенное детского вида, но всё ещё очень похожее на Сабито. Сабито, не ограниченный ни телом, в котором он умер, ни лицом, которое мучило Гию в кошмарах, ни маленьким, порванным хаори, которое он оставил после себя. Это не сон. Наконец-то это не сон. Гию не осознает, что плачет, пока улыбающееся лицо Сабито не исчезает, большие руки поднимаются и бесполезно порхают вокруг них. — Эй, эй, почему ты плачешь? Я так давно не видел тебя плачущим, почему ты плачешь только тогда, когда находишься передо мной? Гию подавил смех, позволив Сабито найти руками его лицо и вытереть слёзы, льющиеся по щекам. Он улыбается, и глаза его закрываются от натуги, а руки Сабито остаются на месте. — Я тоже давно не видел этой улыбки, — пробормотал он, глядя в тёмные глаза и проводя большим пальцем по изгибу скулы Гию, прежде чем опустить руки. — Я счастлив, — просто отвечает Гию, по щиколотку погружаясь в прогретые солнцем воды, стекающие с водопада на горе Сагири. — Я пришёл сюда слишком поздно, Сабито. Есть и другие вещи, бесчисленное множество вещей, которые так и остались невысказанными. Извинения, обиды, признания. Но самые важные наконец-то дошли друг до друга, и пока этого достаточно. Сабито, этот старший, незнакомый, но близкий Сабито смотрит на него, серые глаза мягки и меланхоличны, а затем с ласковым вздохом качает головой. — Ты никогда не изменишься, что бы я ни говорил, — пробормотал он и снова протянул руку. — Пойдём, Гию. Гию делает шаг вперёд, отталкиваясь от течения реки. Затем ещё один. Он соединяет их пальцы. Ладонь мозолистая, слегка липкая, но у Гию такая же. Он крепко зажмуривается и следует за Сабито, который выводит его из реки. Они так и не отпускают друг друга.
