Связующая нить

Очередной кошмар — очередная бессонная ночь. Кандалы побуждений морали слишком тяжки; чувство вины — яд в разуме, следы на ладонях от в бессильной ярости сжатых кулаков, свободное падение в чернеющую бездну. Сяоши хочется стереть память — видеть чужими глазами становится невыносимо. Слишком много судеб проходит прямиком через сердце; Лу Гуан твердит не пускать их, ловит выжатого до пределов Чэна в свои объятия и сетует на его доброту, хоть и любит её до невозможности. Он клянётся не браться боле за трудные заказы и пораженно выдыхает, понимая, что оба не пройдут мимо чужой беды. Остаётся утешительно прижимать Сяоши к себе, собирая его заново, претерпевая дрожь от страха однажды лишиться света в родных очах. Лу Гуан находит его в проявочной, возникает за спиной незаметно, но Чэн Сяоши даже не дёргается — привык, что Лу появляется тихо, словно всегда где-то за его плечом. Он забирает фотографии, прозрачно намекая, что не позволит работать в полуночный час, и уводит из небольшого помещения, по ощущениям — из собственной клетки. В кровати для двоих чуть тесно, впрочем, от того они лишь ближе друг к другу. Надобность в одежде отпадает — она бесхозно мнется на полу в тени от мебели, — зато есть потребность в заменивших ее касаниях. У Лу Гуана холодные руки. Но когда Чэн Сяоши дотрагивается до них, то чувствует тепло. Связующая ниточка из чистого серебра протягивается между их кончиками пальцев — за неё Сяоши цепляется, блуждая вне времени. Она филигранными стежками прошивает все тело, привязывает к его реальности, существующей за пределами чужой фотокарточки, она удерживает его сознание, не давая инородным эмоциям и чувствам проникнуть в разум. У Лу Гуана холодные руки. Но когда они льнут к коже у основания шеи, когда лениво описывают резкие выступы позвонков, Сяоши чувствует жар. Нить оплетает легкие, стягивает, требуя дышать чаще, с жадностью, с вожделением к накаленному воздуху; тянется к сердцу, чтобы опутать и его, а оно рвется, мечется, но все равно попадается в эту паучью сеть; и наконец, крепчая и нагреваясь, мерцая своим серебром, скручивается пружиной внизу живота. Узлы же в конечностях пропорционально слабнут, потому ноги дрожат, а руки слушаются с неохотой — они упираются в матрас, ищут опору, смахивают капельки испарины со лба. Тихий, как шелест листвы лунной ночью, голос тот, что поучает его, звуча вместо собственного в голове, что диктует писанные и неписанные правила, бережно оттискает имя Сяоши на обнаженном теле. Знойное дыхание, влажные губы рисуют линии иероглифов каллиграфично: на плечах, снимая с них свинцовые тяготы, на груди, высекая из нее скромную симфонию звуков, на выпирающем мраморе тазовой кости, рождая росчерки мурашек на стане и бёдрах. В нем вопит и отзывается каждая клеточка, как клавиша, как струна под гибкими перстами музыканта. Он слушается, подчиняется, покорной кистью в руках желая быть, нотным листом для этюда страсти, книгой, что так милы Лу, — книгой, которую он прочтёт от корки до корки, отпечатает в подсознании все до единой буквы, добравшись до самой сути, отыскав сокровенность, спрятанную меж строк, на ощупь запомнив заломы на корешке. Лу Гуану, очевидно, по душе его прилежность и податливость — он приподнимает краешек рта, усмехается, когда Сяоши упрямо прикусывает ребро ладони, чтобы сдержать свой голос, и продолжает пытливо изучать. Его способы отвлечь Сяоши от чужих переживаний и чувств определённо действенны. Может быть, даже слишком. Чэн Сяоши балансирует на грани, изведенный неторопливой лаской, а былые мысли и тревоги очередного клиента осыпаются пеплом на задворках памяти. Есть он, есть его Лу, и тепло в дюймах между ними. Такова его реальность — пахнет ромашками, а на вкус как мятные леденцы. Поцелуи — дразнящий шелк на теле. Уста у Лу Гуана нежные, как крылья бабочек, порхают тут и там, улыбаются ему мимолетным лунным серпом и мягко ощущаются на его собственных. Они как источник целительных сил, льют бальзам по лбу и вискам, которые часто режет боль, по горлу, где затихли крики десятков отчаянных душ, по плечам, соединяя редкие родинки в созвездия, по вздымающейся груди, за коей теплится его жизнь, пульсирует и желает его. Сяоши восторженно любуется сквозь пелену, как мерцают глаза Лу Гуана в полумраке, как слепнут они ко всему остальному миру, кроме него. Сталь радужек, перетекает в мягкий графит, коим он пишет абстракцию кривых линией по его фигуре. В них дремучий лес загадок и тайн, и Чэн блуждает в нем, как потерявшийся мальчишка. Но в них же — любовь ярче млечного пути, забота и родное пристанище. Серебристая нить мелькает в окантовке зрачков — Сяоши цепляется за неё взглядом. Он видит отражение себя. Себя настоящего. Каждое прикосновение — доверие, взаимный танец алчущих друг друга созданий. На измятых, сбитых движениями простынях Сяоши рассыпают на частички и собирают вновь, как пазл, не упустив ни детали. Он утыкается в ключицы Лу Гуана, острые раскинувшиеся изящно гребни, о которые, чудится, можно порезать щеки, если прижаться сильней. Он просит не останавливаться, не покидать, и Лу взъерошивает его волосы, слегка оттягивает пряди на затылке и шёпотом на ухо обещает, что одиночество никогда его не постигнет. Связующая нить дрожит, мостом тянется от сердца к сердцу, и Сяоши верует в её неразрушимость, верует, что она всегда вытянет его из бездны.