Но сердце от любви горит, моя душа болит

      Князь смотрит сквозь экран безразличным взглядом. Давно покрасневшие от алкоголя и слёз глаза подслеповато щурятся, силясь разглядеть с экрана пафосную, до боли противную физиономию того, кого он когда-то называл другом. Он доливает себе ещё стаканчик холодного виски и невесело улыбается уголком рта.       «Ну что, ты доволен, Горшок? Поставил меня на место, молодец, поздравляю!»       Андрей со всей дури бьёт кулаком по столу. Как же его это достало! Вечно бегать за фронтменом группы, успокаивать, держать баланс, убеждать всех вокруг, что Миха вообще-то нормальный, просто творческая личность. Они же, гении, такие, немножечко того. Да, Миха у нас гений. А Андрей так, мальчик на побегушках. Друг главного героя, не больше. Друг, которого можно не замечать, воспринимать как должное и о котором можно, в случае чего, забыть.       Миха бубнит что-то несвязное о разделении их творчества. О том, что Андрей больше не часть группы и теперь сам по себе что-то там делает. Горшок пренебрежительно отмахивается от вопросов о творчестве друга (или кто он ему теперь?) словно не о чем там говорить, удачно забывая о том, кто писал ему все хитовые тексты. Вальяжно смакуя красное вино, фронтмен Короля и Шута, кажется, наслаждается своей исключительностью, упивается известностью, балансирует на грани хамства в разговоре с журналисткой, зная, что она всё стерпит.       Князь тоже многое терпел. Все эти годы он только и делал, что терпел выходки Горшка, принимая его за несмышлёного ребёнка, с которого нечего взять. Вытаскивал его из всех передряг, уговаривал не прыгать со скалы, разбежавшись, отвадил от этой чокнутой Анфисы… И ни разу не услышал спасибо. Как удобно было воспринимать его как должное и обидеться на весь мир, когда Андрей сам себя освободил. Если, конечно, верить в эту мнимую свободу…       «Ты никогда меня не ценил», — шепчет Князь себе под нос, прихлёбывая очередную порцию виски и чувствует во рту привкус соли, о которой не просил. С отвращением смахивает слёзы и швыряет пустой стакан в телевизор. «Сука, сука, сука! — кричит Андрей экрану. — Какое же ты, Горшок, трепло». Последнее звучит уже слабо, срывающимся голосом. Князь бессильно опускается на пол, глядя перед собой через пелену.       — Да чё вы, ё-моё, херню какую-то спрашиваете, — кое-как собирает слова экранный Горшок, — Про творчество вот это самое. Спросите чё-нибудь нормальное. Люблю я там Князя или ненавижу.       Остаток алкоголя застревает в горле жидким комком. Князь замолкает, оставляя причитания на потом, почти перестаёт дышать, вслушиваясь в интервью внимательно как никогда прежде.       — Вы правы, вопрос был дурацкий, — соглашается дипломатичная журналистка, а Князь, кажется, видит, как далеко она мысленно закатывает глаза (о сколько же раз ему самому приходилось!) — Ну так что? Вы любите Андрея Князева или ненавидите?       Горшок выдерживает театральную паузу. «Это его любимое — играть на публику». И всё же Князь боится ответа. И одновременно мечтает его услышать.       — Я скажу так, — Горшок с равнодушным видом прихлёбывает вино — Чтобы ненавидеть, масштаб личности должен быть другой. А чтобы любить, нужно быть близкими людьми.       Дальше Андрей не слушает. Плотно сжимает губы, пытаясь подавить всхлип. Теперь это ниже его достоинства. Уже через полминуты он терпит поражение. Рыдания выходят наружу непрошенной волной боли, которую Андрей весь вечер пытался запить.       Князь — не лидер, был бы лидером, его бы все сейчас слушали       Это панк-рок, а он — сказочник       Чтобы ненавидеть, масштаб личности должен быть другой       «Другой масштаб личности… Где уж мне. У нас ведь Горшок самый масштабный. Такой масштабный, что всех остальных вечно вытеснял, лишь бы самому выделяться. Вот почему Балу ушёл… Он устал от этого. И я тоже устал».       Сколько ещё это могло продолжаться? Как долго Андрей должен был прикрывать Михе спину, перед всеми выгораживать, всё прощать, потому что гению позволено? Пытаться выделиться самому и быть не хуже кумира, чтобы Миха наконец-то его заметил? Князь плюёт себе под ноги, словно Горшку в лицо. «Все эти тексты, — произносит он в пустоту, выделяя каждое слово, — я написал».       Андрей криво усмехается, глядя на уже выключенный экран. Ему больше не нужно исключительное, невъебенно компетентное, охуеть какое экспертное мнение Михи. Он теперь — фронтмен своей собственной группы. Лидер. Создатель. Князь. Горшок ничего о нём не знает. Все его слова — ложь. Грязная ложь. Мерзкая выдумка. Отвратительный спектакль. Неправда, неправда, неправда!       Андрея трясёт от праведного гнева. Или от ненависти? Или от?..       А чтобы любить, нужно быть близкими людьми.       Андрей помнит всё. Помнит первую встречу. Помнит лучезарную беззубую улыбку и легендарную фразу: «Ну и кто теперь Д’Артаньян?». Помнит, как вытаскивал Миху с крыши, из ломки, из любых передряг. Помнит, что всегда хотел быть рядом. Помнит, как он понял, что это не просто дружба.       А ещё ему страшно. Страшно так и остаться в тени Короля Шутов. Страшно ничего своего не сделать. Страшно быть для него никем. Незаметным, забытым, человеком, которому не хватает «масштаба личности».       «Почему ты никогда меня не замечал? — шепчет Князь сам себе. — Я ведь и правда любил тебя…»       Андрей опирается на стену в полном бессилии. Держит в руке почти пустую бутылку и уже ни о чём не думает. Он не сразу понимает, что начал петь. Его текст, написанный на музыку Михи, звучит как будто из другого пространства. «Я часто вижу страх в смотрящих на меня глазах, им суждено уснуть в моих стенах, застыть в моих мирах... Но сердце от любви горит, моя душа болит…».       Как ты мог, Горшок?       Как ты мог?       Душа Князя болит. И вряд ли когда-нибудь её что-нибудь вылечит.