Тихая гавань

На что мы полагаемся, открывая глаза? К чему обращаемся, ориентируясь в пространстве, во времени? Воспоминания, память… Память — это способность нашего разума, с помощью которого данные или информация хранится и извлекается при необходимости, но всё ли, что загружено в наш разум является памятью? Мозг — инструмент создателя, мультизадачный, нейробиологический компьютер, с саморазвивающейся структурой и программным обеспечением заточенным на постоянное самообучение и развитие. Память — это способность разума обрабатывать и сохранять информацию с течением времени, с целью повлиять на будущие действия. Если бы прошлое нельзя было запомнить, было бы невозможно развитие языка, отношений или личной идентичности. Память — это безграничное хранилище, которое является одним из основополагающих центров мозга, благодаря которому биологическая единица становится полноценным человеком. Развитием памяти занимаются с самого начала, с рождения, с появления на свет. Сперва прививаются самые простые действия на основе заложенных создателем рефлексов, по мере развития и роста формируются и образуются нейронные связи, главным мотиватором образования которых, является боль. Боль — всего лишь импульс, переданный в головной мозг, но именно она формирует ограничения во взаимодействии с окружающим миром и пространством. «Тихая гавань» стоит на месте силы, она же перемещается в пространстве и во времени, в то же самое время она находится в одном и том же месте, располагаясь в эдаком пространственном кармане, который стоит и движется одновременно. Относительно пространства и миров бар перемещается, найти его могут лишь отмеченные даром или имеющие привязку-ключ, а относительно бара его посетители и проживающие спокойно живут, не касаясь напрямую миров и подпространств. Энергетический поток пространственного кармана, резонирующий с Марой, поглотил Винчестеров, концентрируя, сосредотачивая, собирая в единое целое временные потоки на двух биологических единицах, имя которым Сэм и Дин Винчестеры. Сейчас память её мальчиков загружается новым объёмом прошедших жизней, она полна прошедшей-будущей болью, горем и страданиями, вопрос лишь в том, сделают ли они в этот раз верные выводы? Вместе с памятью энергетический поток взращивает, напитывает их, меняя, деформируя их тела, согласно возрастного и мышечного объема. Их попросту разорвёт, если не задать коэффициент роста. Но место силы древнее и мудрее учёных мужей современности, ведь всё гениальное просто, потому Мара и не мешает, а лишь резонирует, отводя себе роль проводника между потоком энергии и её мальчиками, которые уже не просто привязаны к ней, а соединены нутром, сплетены душевными нитями накрепко так, что самим Мойрам их не разорвать. Мара рада, что выброс эндорфинов в их кровь после оргазма спровоцировал организмы на погружение в сон. Стабильный стазис, поддерживаемый ею, как резонатором, позволяет им не сойти с ума, а поглощать поток знаний размерено. Их память загружается в виде снов, переполненных реальными ощущениями, чувствами, эмоциями, разум Винчестеров успевает обработать поступившие данные во время перехода из одной фазы сна в другую, когда происходит смена загрузки информационного потока жизни очередного носителя. Мара приоткрывает глаза на скрип зубов Дина, он покрыт испариной и мечется в бреду, стискивая пальцы в кулак до вздутых вен и побелевших костяшек. Сэм молча кричит, распахнув рот, он царапает собственное горло, едва не раздирая кожу ногтями до крови, его выламывает до хруста в позвонках и судорог. Мара перебирает волосы своих мальчиков, гладит буйные головы и смотрит вместе с ними не состоявшееся, навеянное проведением будущее-прошлое. Дин и Сэм погружены в мир грёз и кем они проснуться она, увы, не знает. Их сорвало, втянуло, погрузило в поток и завертело, оставляя Мару наблюдать и ждать закономерного исхода. Как мальчики пройдут это испытание, зависело только от них самих. Мара не может вмешиваться, пока не может, они должны сами справиться, она поддерживает их, утирает испарину мокрым полотенцем, водит по пересохшим губам льдом, баюкает их собою, напевая старую колыбельную и ждёт. Дин видит самого себя и не может перестать, не в силах оторваться и не видеть. Бесполезно закрывать глаза потому, что все видения транслируются безостановочными кадрами и долбят, ввинчиваются прямо в мозг раскалённой иглой, отравляя, ужасая до хладного, выстуженного горем утраты нутра. В какую бы жопосрань судьба его не ткнула его, он точно знает, что сделает каждый верный-неверный шаг сам. Сэм — всё, что у него есть, за него он сдохнет бесчисленное количество раз. Он взойдёт на эту дыбу своими ногами добровольно, снова и снова, пока всё это не закончится. Самопожертвование, глупость, дурость — называйте, как угодно. Вся его суть отражается в этом, Сэм — его ахиллесова пята и он же его константа. Сорок лет в аду под ломкой и муштрой Аластора был лишь прелюдией перед основным забегом под названием жизнь Дина Винчестера в земном мире. Его использовали, отодрали прямо в душу бесчисленное количество раз, как портовую б**ть все, кому не лень. Отец с его вечным «должен» и «обязан». Демоны с их жаждой занять тушку и нагадить посильнее. Ангелы — Захария, Метатрон, Габриэль, Гадриэль, всех перечислять замучаешься — лицемерные ханжи-фанатики, радеющие за псевдовсеобщее благо пернатые гады. Призраки, неупокоенные души, ведьмы с их заговорами, живые мертвецы, зубастые твари. Люцифер с его загоном отверженного, на самом деле расхлябанный, развенчанный, бескрылый неврастеник-слабак с немереной силой и кучей комплексов. Уж он-то крови попортил не только Дину. Каин, всадники апокалипсиса, другие миры — список можно продолжать бесконечно, всем им нужно было одно и тоже, чтобы он уже сдох наконец так и тогда, когда ИМ было нужно. И, если самая дешёвая проститутка гнет спину, рискуя жопой, обычно заканчивает свою карьеру от передоза хмурого или цирроза, то Дин Винчестер — вечная жертва, незыблемый мученик, поставленный на бесконечное воскрешение. Смотря на всё, что творил-делал-совершал, он ощущает себя в вечном и жестоком долгу хрен знает перед кем, потому как остаться самим собой у него не выходит. Его персональная карусель раскручивается всё дальше и больше, она не имеет границ и норм морали, разматывая нутро Дина, перемалывая и собирая его каждый гребаный раз из грязи-боли-горя-страданий, которые он прячет за сортирным юмором и фальшивыми ухмылками. Дин Винчестер — это голем с разорванной в клочья душой, он — марионетка в руках кукольника, возомнившего себя Богом. Невозможно пересмотреть-пережить-проглотить и остаться прежним. Озлобленность и цинизм лезут наружу, он очень-очень, всеми остатками своей изодранной душонки хочет разорвать бесконечную карусель мучений и послать всё на хер. Умирать по заезженному кругу в угоду чужого «хочу» и «должен» ему не улыбается, всем, кому он что-то там якобы задолжал пусть утрутся, а нет, так пусть обдрочатся в присядку, и нае**тся, и напляшутся. Опыт дело наживное, теперь ему есть чем потягаться с сильными мира сего. Сила и знания поют в крови, гулко стучат в висках, пока его выворачивает уже физически, взращивая и дополняя, оставляя Дину не только память, но и умения. Он вариться в собственном соку, меняется и запоминает каждого, кто может хоть как-то посягнуть на его жизнь, на жизнь его семьи. Семья… Это — не место, это — не дом, это — они, Мара и Сэм. Дин помнит, ради чего ему стоит вернуться, вырвать себя из замкнутого круга к ним. К возлюбленной и единственному близкому человеку, который у него остался. Он помнит, как его мелкий вырос, возмужал на его глазах, как смеялся, так открыто и громко, что невозможно было не вторить ему. И одновременно помнит, во что вскоре превратиться его Сэмми. Дин сам себя даёт слово, что его братишка ни за какие блага этого сраного мира не станет выжженной тенью самого себя. Он сам удавит каждого, кто только дёрнется в их сторону. За Мару они вдвоём не только ад и небеса на рога поднимут, но и самого создателя мехом внутрь вывернут. Он прикрывает глаза, чувствуя, что готов, готов вырвать у судьбы своё счастье зубами. Ему чудится тепло и спокойствие, оно пульсирует там, на грани разума и Дин тянется к этому источнику, как страждущий, чуя, что ТАМ он нужен и любим. Сэм видит всё, абсолютно всё и ничего одновременно. Он словно со стороны смотрит, как начинает рушится его жизнь, как он тонет под градом обязанностей, норм, обязательств и морали, как погружается в пучину предательств, бесконечной лжи и отчаяния, как захлёбывается чувством вины, как его переламывает после каждого неверного шага, как он падает и падает всё глубже, но никак не может остановиться. Джесика, дети Азазеля, смерть-жертва отца, Руби, Лилит, Люцифер, жажда демонской крови и дикая эйфория всеобъемлющей силы, дальше его вертит так, что кажется саму душу выдернет наружу, он почти сорвался, почти сошёл с ума, открыл врата Ада, закрыл их, потерял в бесчисленный раз близких, не смог — не спас Дина, когда его опять рвали на части прямо на глазах Сэма. Этот калейдоскоп похож на бесконечную пытку, это — ад, это — чистилище, это — бесконечная круговерть мучений, самоопределений, становления и бешеной ломки личности — и в результате Сэм Винчестер- циничная тварь, выжженная пустышка, подсевшая на адреналин и оставшаяся в конце пути ни с одним большим ничего. Сэм Винчестер — живой мертвец, выломанный, вывернутый наизнанку персонаж, с рассыпавшемся в осколки нутром. Ему ненавистно абсолютно всё, собственными руками удавил бы сам себя в колыбели, если бы мог. Остатки человечности и сострадания сгорают в нём, оплавляя ненужное, выделяя главное — всё, к чему бы он не шёл, осыплется прахом. И он почти погружается в это отчаяние бессилия, в которое рассыпался его привычный мир, скрючивается в позу эмбриона, стараясь закрыться, почти ломается под давлением, когда в голове всплывают воспоминания. Милая, открытая улыбка Мары, когда она заботится о них, её шёпот, оседающий на теле мурашками, её запах, который будоражит кровь. Крепкое, надёжное плечо брата, на которого всегда можно положиться, несмотря на то, что натворил. Дин не отвернётся, даст затрещину, набьёт морду, а потом примется разгребать всё то, что Сэм натворил на пару с ним. И Сэм из последних сил встаёт на карачки, мотает головой, отбрасывая лишнее и всматривается в пространство перед собой. Он смотрит и видит этот бесконечный энергетический поток, под прессом которого он находится. Не зря же Мара его натаскивала, что энергия и есть энергия, а на вектор до ремня, перемелется. Как там говорится, не можешь предотвратить — возглавь? Да пусть подавятся все желающие его сломать, Сэм Винчестер он или собака сутулая? Сэм тянется к пространству, начиная тянуть в себя то, что его ломает, он поглощает этот поток, хватается за него, втягивая внутрь, чувствуя, как вместе с энергией в него втекают знания, как его тело перестраивается, как в голове всплывают образы и умения. Сэм понимает, как он отсюда вернётся. Он вбирает в себя всё, что поток смог ему дать и прислушивается к окружающей, звенящей тишине. Сэм щурится и различает пульсирующие нити, которые словно бы растут из него, мысленно он трогает их и получает отклик, понимая, что ТАМ его любят и очень ждут. На исходе третьих суток мальчики стабилизировались, Мара, вынырнув из потока, поняла, что их преобразование завершено. Она ощущает, что сила больше не бушует, а стабильно фонит на грани, оставляя Винчестеров в покое. Сэм и Дин больше не мечутся, их ровное, размеренное и глубокое дыхание говорит о простом сне, еще час, другой и мальчики откроют глаза, возвращаясь в эту реальность. Мара спускается на кухню, заваривает особый чай и поднимается обратно к себе, остается лишь немного подождать. Дин просыпается первым, находит её глазами, косится на явно подросшего, всё ещё спящего Сэма и снова переводит свой тяжелый, понимающий взгляд на неё: — Здравствуй, — его охрипший голос спокоен. Но в его глазах плещется весь пережитый раздрай, а на лице отражается огромное облегчение, словно он сбросил с себя тяжкий груз. — Как ты, хороший мой? — Мара подходит к кровати, присаживается на край и тянется к Дину ладонью. — Бывало и лучше, — он ловит её ладонь, зарывается в неё лицом, вздыхая. — Я не хочу. — Чего именно не хочешь? — Не хочу ТАК прожить жизнь, возлагая себя на алтарь жертвенника, во имя чужого блага, — характер её мальчика стойкий и упрямый, значит он не сломался. -? — Мара с вопросом смотрит на него. — Мне плевать на всех остальных, я выбираю тебя, я выбираю нас, — он перетягивает Мару на себя, устраивая её между собой и Сэмом. — Нет ничего на свете что дороже мне, чем вы оба, Дин, — выражает ему Мара свою поддержку, давая одной фразой ответы на все вопросы. — Я знаю, теперь знаю, — с горькой тоской произносит Дин. Он водит кончиками пальцев по её лицу, в его прикосновениях нежность переплетается с познанием, он словно бы по-другому видит её. Она стоит того, чтобы послать весь мир в еб*ня. — Мар-ра, — хрипит рядом Сэм, касаясь её плеча пальцами. — Проснулся? — улыбается она, поворачиваясь к Сэму. — Я отказываюсь ТАК жить, — на его лице проступает решительность, подбородок выдвинут вперед, а взгляд так и сверлит решительностью. — Я хочу быть с тобой, — упёрто сводит брови к переносице. — Ты — наша, а мы твои, вы — моя семья, ты и Дин. Весь этот мир может прямо сейчас провалиться в преисподнюю, мне всё равно, — Сэм серьёзен, его тон не оставляет сомнений в его решении. — Мальчики, — с облегчением тянет Мара, закрывая глаза, боясь, что эмоции всё же хлынут солёным потоком из её глаз. — Я так долго вас… — Знаем, мы знаем, Мара, — Дин обнимает её со спины, словно бы закрывая её ото всех невзгод., прижимается губами к загривку, в том самом месте, где сам когда-то выводил узор. — Тише, родная, тише, мы рядом и мы — твои, — прижимается к ней младший Винчестер, — Только твои, — Сэм шепчет ей в макушку, чувствуя, как между ними тремя вибрирует связь, как все трое связаны в одно целое. Теперь он видит их переплетённые нити. В груди Мары гулко стучит сердце, кажется, что оно становится больше, в два раза больше, когда её мальчики признают её полностью. Она любима — нет ничего более трогательного и прекрасного для неё здесь и сейчас. Но звук заурчавших, пустых желудков заставляет их расцепиться. — Не хочу портить момент, но есть в этом доме чё пожрать? Что? Сэм, перестань таким взглядом меня сверлить, я сейчас сам себя переваривать начну. — Дин, ты не меняешься. Хотя ты прав, я слона бы сейчас съел, — фыркает Сэм, радуясь, что Дин остался самим собой после всего. — Мальчики, вы трое суток питались лишь знаниями, конечно у вас обезвоживание и чувство дикого голода. — Крантец! Женщина, срочно корми нас, а то боюсь этот йети с голодухи меня сожрёт, — балагурит Дин, стараясь сгладить неловкий момент. — Сперва душ, потом еда, мальчики, — Мара оставила их, ужин сам по себе не приготовиться. — Сэмми, ты совсем совестью не пользуешься, нашёл криптонит и сожрал в одну харю? — вылупился на вымахавшего брата Дин, когда тот встал с кровати и потянулся. — А тебе небось от Халковских щедрот перепало, да, герой? — Едрить меня в качель, — ошарашено произнёс Дин, пялясь в зеркало. Отражение показывало двоих мужчин лет тридцати, помятых со сна и жутко небритых. Мда уж, растаяла игривая молодость. Пала томная пухлость губ, очертились чувственные губы мимическими морщинами. Выступили скулами лица, ожесточились черты, обозначился опыт тяжёлыми взглядами. Прорезалась мужественность, распахнула плечи, раскачала грудину, стальной сутью прошила осанку сила, взращивая тот самый, несгибаемый стержень, о который обломались и еще обломаются многие желающие поживиться за их счёт. — Та-а-к, скоро нам светит поход шмотками. Чую печёнкой, рубашка старая на тебе просто расползётся, лосяра. — От оленя слышу, — ответил Сэм, почесывая подбородок, теперь он смотрел на старшего брата сверху вниз. — Хватит начёсывать репу, оглобля, побрейся и все дела. — А может, ну, его? — неопределенно махнул рукой Сэм, привыкая двигаться в обновленном теле, казалось, что он снесёт всех и вся. — Сэм, ты всю Мару всю исцарапаешь своей наждачкой, марш наводить марафет, а не то я первый ванну займу. — Ага, держи багажник шире, кто первый в двери, того и тапки, — ответил брату Сэм, поворачивая ручку двери в ванну. — Вот же вымахал, язва. — Сам дурак, — буркнул Сэм уже из-за двери. Дин, ухмыляясь, пошёл в их старую комнату, немного не вписался в косяк, чутка передёрнул плечами и почти привык, что стал выше и шире. После банных процедур выяснилось, что нормально на них налезла лишь рабочие джинсы и майки. Винчестеры молча разглядывали друг друга, сбросили полотенца и принялись натягивать джинсы и майки. — Дин. — М-м? Что? — застёгивая ширинку, ответил Дин. — Кажись, придётся босыми топать… — Херась, — разглядывая ступню Сэма, находящуюся рядом с обувью, стопа вытянулась на три размера. — Ну, точно йети. — Придурок, — буркнул Сэм. — Делать-то что? — А носки тебе на что? — На ноги? — недоуменно пялился на него мелкий. — Нет, бл*, на дверь их повесь. Сейчас закинемся хавчиком, а там решим. На сытое брюхо лучше думается, — махнул рукой брату Дин. — Тебе лишь бы пожрать, проглот, — ответил Сэм, закидывая полотенца в корзину для белья. — Сказала двухметровая дылда, не жравшая трое суток, — парировал Дин, закатывая глаза. Так беззлобно переругиваясь они и спустились на кухню. — М-м-м, а пахнет-то как, все разговоры потом, Сэмми, сперва еда-а-а, — произнёс Дин, пожирая взглядом накрытый стол. — Аппетита, — пожелала Мара, глядя, как парни устраиваются на стульях. — Шпашибо, — прошамкала невпопад оба Винчестера, споро работая ложками. Мара успела накрыть на стол и теперь смотрела с какой стремительностью пустеют тарелки. Их аппетит умилял, она присматривалась к ним, стараясь рассмотреть, поменялось ли что в их сути. Абсолютно здоровые тела пульсировали силой, лучились довольствием, даже демонская кровь в Сэме перестала фонить, растворившись и… — Как интересно, — протянула Мара. — Как вы там говорите… Кристо? Оба Винчестера обернулись к ней, недоумённо сверкая чёрными, как непроглядная тьма глазами. — М-м-м, как затейливо, секунду мальчики, — Мара вышла за дверь. Раздался свист и обратно она вернулась в сопровождении двух, скаливших пасти, гончих. Адское зверьё переступало массивными лапами, вздыбливало холки, покрытые наростами, покачивало лобастыми головами и скалило пасти, полные острых даже на вид зубов. — Взять! Сэм и Дин оскалились совсем по-звериному, мгновенно взвились со стульев, как только гончие дёрнулись в их сторону, одновременно развернулись, действуя на инстинктах, вцепляясь в холки руками, упирая скулящих гончих мордами в пол: — Граррррррр!!! Псины жалобно заскулили на сдвоенный горловой приказ Винчестеров, замерли и принялись ластиться, вылизывая руки, которые их уже выпустили из захвата. — Хороший, хороший мальчик, — трепал Сэм клыкастую тварь по лохматым ушам. — Ну-ну, парень, хватит меня слюнявить, — уворачивался младший Винчестер от склизкого языка, сидя на корточках. Дин молча похлопывал ладонью вторую гончую по крепкой грудине, улыбаясь, второй рукой скармливая со своей тарелки оставшийся кусок мяса. — Женщина, ты решила нас в могилу свести? — чуть с укором поинтересовался Дин. — Неужели? — вздёрнула бровь Мара. — Изменение стабильное, вы ассимилировались эквивалентно людских особей мужского пола, энергетическое преобразование привело к досрочной деформации на генетическом уровне. Симбиотическая связь? Деформированный геном? Инверсия временного континуума повлияла? Имела место диффузия с подпространством или конгломерация видов? Интересно, что же будет, если вас сейчас в Инферно спустить? — Мара задумчиво разглядывала обоих Винчестеров. — А если не так зубодробительно и заумно? — уточнил Дин. — Я могу только строить гипотезы, что привело к слиянию… Ладно, — подняла ладони вверх Мара, видя, как Дин скривился. — Энергия этого места перемолола вас, перекачала силу и выровняла согласно меня и моих способностей так, чтобы вас не разорвало. Ну и наделило бонусами в придачу. Пока что я могу назвать только реакцию на «Кристо», чёрные белки глаз, как у демонов людского мира и способность управлять минимум одним видом адских тварей — гончими. Видимо учить вас надо совсем не так, как я планировала. — А как? — уточнил Сэм. — На практике, Сэм. На практике. До открытия бара есть ещё пара часов, успеем сгонять в пару мест. Подойдите ко мне и возьмите меня за руки. Задержите дыхание и ничему не удивляйтесь. Сэм и Дин сделали, как было сказано и перед глазами замелькали линии, вспышки, образы, желудок подпрыгнул к горлу, их дёрнуло пару раз за нутро и пляска перед глазами закончилась. — М-м, мальчики, время открывать глаза. — Охренеть… Перед ними раскинулась выжженная пустошь, по всей территории которой были разбросаны раздробленные куски зданий и какой-то техники. Горячий ветер перегонял сор, сама земля ссохшейся, потрескавшейся коркой стелилась под ногами. Под по-прежнему босыми ногами, которые от чего-то не доставляли дискомфорта. Дышать на мгновение стало тяжело, гулко бухнуло сердце пару раз и отпустило. Дина заинтересовал отблеск под куском покорёженного металла. — Что за мракобесие тут творилось? — он нагнулся, потянул за предмет, оказавшийся оплавленным браслетом, вместе с ним в воздух потянулись кости, бывшие когда-то шестипалой рукой. — Очередной параллельный мир, павший после ядерных испытаний. Сперва волна, пронесшаяся по измерению выжгла едва ли не всю поверхность и атмосферу, выжившие при катастрофе подверглись мутации или частичной киборгизации, кому как повезло, после последней революции и последующей анархии здесь выживают лишь сильнейшие. Но, тут по прежнему бывают наёмники, этот мир идеальное место для поиска реликтовых артефактов. Их можно выгодно пристроить на рынке сбыта. — Сколько прошло после катастрофы? — уточнил Дин, прикидывая в уме про распад, он вернул кости туда, откуда взял, негоже тревожить мертвых в не зависимости от миров. — М? Века три уже минуло. Но, вы свободно дышите, хотя воздуха, как такового, привычного вам, здесь почти нет. Вывод? — Адаптация? — уточнил Сэм, а сам поймал взгляд брата, едва дёрнув бровью, указывая на разрушенный кусок здания, в темноте которого что-то сидело. — Верно, значит вы адаптируетесь к окружающей среде, не удивлюсь, если закинуть вас к водникам, то и жабры отрастите. — М, а что будет, если мы столкнёмся со своими копиями в других мирах? — уточнил Сэм. которому пытливый разум покоя не давал. Нечто в темноте чуть теплилось интересом, но не более того. — Поглощение и конгломерация сильнейшего вида. Все известные вам теории и гипотезы не совсем так работают, как вы их обычно применяли в привычном вам мире, — ответила Мара. — То есть, мы не самоуничтожимся, как утверждают учёные, а вберём в себя силу копии, как Юлоу в «Противостоянии»? — перевёл на привычную для себя аналогию Дин. — М-м-м, что-то вроде того, только гоняться и убивать, как в кино, вам не придётся, при соприкосновении произойдёт реакция подобная сублимации, вот только конгломератом останетесь вы сами. Живое не исчезает бесследно, вам ли не знать? Призраки, это те же энергетические сущности, заимевшие в земном мире крюк-привязку. Кто-то, обладая даром, может рвать эти привязи, а кто-то умеет их формировать, как те же некроманты, возвращая на некоторое время энергетику с того света. В любом случае, при единении я и так верну вам частицы ваших же душ, что хранила все эти века. Вы и так у меня нечто неповторимое, исключения из всех миров, наверное стоило столько искать вас, Винчестеры, прыгая по мирам, чтобы узреть двойное исключение из правил. Сейчас моё вмешательство уже принесло свои плоды, для Азазеля вы теперь почти бесполезны, впрочем, как и для ангелов, правда вся эта свара ещё не совсем в курсе. Даже не знаю, что было бы лучше. — Какое нам дело до них, Мори? — обнял задумчивую Мару Сэм, он почувствовал, как изменились эмоции Мары. — Ну… Мало ли, кому придёт в голову поиграть на ваших нервах, вызволяя душу Мэри или угрожая Джону… — Пусть я — эгоистичная тварь, но сейчас до тебя мне есть дело, а до остальных — нет. Я очень хорошо помню, чем закончилось, тьфу ты, закончится единение семьи Винчестер. Давай лучше ты поможешь нам сделать нашу семью Винчестер, без выворачивания, закладывания душ и сдачи наших тушек в аренду на «поносить» всяким выродкам рогато-крылатым, — Дин говорил, подходя к Маре впритык. — Это завуалированное предложение? — Нет, это наглое заявление прав на твою полную и безоговорочную принадлежность нам обоим, — его руки ложатся на её талию. — Ты — наша. Кто попробует оспорить сей факт, я ему не завидую, — вторит брату Сэм, располагая свои ладони поверх диновых. — Не слишком ли самонадеянно, мальчики? — В самый раз, — ответил ей Дин, срывая с желанных губ стон, целуя. — Мор-р-ри, — шепчет ей на ушко Сэм, отрывая её от брата и целуя сам. Парням всё равно, где они находятся. Они нагло вылизывают её рот поочередно, гладят, ласкают в четыре руки и явно не собираются останавливаться: — Мальчики, попридержите коней, мы здесь не одни. — М-м-м, — продолжает выводить по её шее губами Дин. — Ты про развалины на шесть часов? — Оно просто смотрит, — подхватывает инициативу Дина Сэм, — я сомневаюсь, что оно вообще разумное, фон мыслей, как у животных. — Я вас учить собралась, а вы меня облизываете, — успевает вставить своё слово Мара, пока её снова не заткнули таким приятным способом. — И тебе это нравится, — отвечает ей Дин. — Я хочу услышать, как ты стонешь, отпусти себя, — Дин уже не просто вылизывает шею, он покусывает чувствительные местечки. Сэм же трётся носом и впивается в стык шеи и плеча, Мару мгновенно прошивает всплеском удовольствия. — Идём домой, Мори, где мы покажем, как соскучились по тебе. — Мальчиш-ш-шкиии, — шипит Мара сквозь зубы, когда их троих утягивает обратно в Гавань. — Нежная, красивая, такая чувственная… Дин прихватывает губами, держит за бёдра и вжимает её в Сэма собой и трется- трется-трется, ловит её губы своими, не отпускает от себя, брат повторят за ним, вылизывая её загривок, чуть сжимая ладони на её груди. Перевязь корсета не даёт им полностью оголить её, как им хочется, но парни упорно продолжают вслепую пытаться развязать шнуровку по бокам. — Сладкая, вкусная, такая горячая, детка и вся наша… Морена, аррр, сдохнуть можно, как хочу тебя. — Дин переступает ногами, оттесняя их двоих к ближайшей опоре. — Мори, нежная, вкусная, сил нет оторваться от тебя, не гони нас, позволь прикасаться к тебе так, как нам хочется. Мара плавиться под их напором, принимает желанные ласки, послушной куклой вертится в их руках, она знает, что рано для полного единения, что ещё нельзя, но… Но, если так хочется, то совсем чуть-чуть можно… За спиной Сэма брякает тарелками стол. Корсет трещит перевязью и валится на пол, что Сэм, что Дин припадают к её груди, тянут в себя так правильно, что Мара руками придерживает их под затылки, сладко выдыхая сквозь прикушенные губы на расходящееся по телу желание. — Вот так, мои хорошие, вот та-а-Ак… Мара фоном отмечает, как посуда бьётся на осколки — Сэм сметает всё со стола на пол. Дин выпутывает её из одежды и укладывает спиной на столешницу, прохладное полированное дерево быстро нагревается от разгоряченного ласками тела. Они не сметают её напором, они припадают к её телу, как страждущие, в надежде утолить эту жажду, этот голод, который терзает их. Их руки, их губы, их настойчивость и Мара подпускает близко-близко, тянет на себя и тут же все трое обрушиваются на кровать в её спальне. Что Дин, что Сэм смотрят на нее так голодно и страстно, что Мара подаётся им навстречу. Сама перемещается, устраиваясь около стоящих на коленях братьев. — Моя очередь играть, мальчики. Она ловко касается их обоих и одежда исчезает, оставляя их нагишом. Сэм и Дин смещаются на кровати так, чтобы ей было удобно. В следующее мгновение она уже держит их обоих в руках. Крупные, увитые венами члены так идеально ложатся в её ладони, так слаженно текут предсеменем, что Мара с удовольствием вылизывает их обоих. Оба брата хватаются руками за её плечи, нависают над ней и смотрят так, что по коже рассыпаются мурашки, чем сильней она старается, тем учащённее становится их дыхание. Мара смешивает их вкус на языке, терпкость Дина перемешивается с солью Сэма и её это обалдеть, как заводит. Заводит обхватывать их губами поочерёдно, посасывать и впускать глубже, позволяя скользнуть в глубину своего рта и тереться головкой об ребристое нёбо, давать толкаться внутрь, вычерчивать кончиком языка взбухшие вены по всему стволу, нравится держать своих мальчиков за яйца в прямом смысле слова. Она слышит их сбитое дыхание, их гортанные стоны, чует их жажду и выдыхает, облизнувшись: — Вкус-с-сные… Такие готовые для меня… Такие твёрдые… — Мар-р-ра, — Дин не выдерживает и принимается двигать рукой по члену, в такт её ласкающей ладони. — Прими нас-с-с, — шипит он, когда Мара втягивает его в себя и тут же выпускает, облизав. — Мор-р-рии — тянет Сэм и тычется ей в губы головкой члена, — возьми нас-с-с, — шипит он, направляя самого себя левой рукой, правой продолжая цепляться за её обманчиво хрупкое плечо. Мара прикрывает глаза и вылизывает их обоих, смешивает их вкусы, нежит упругие стволы губами, мечется между ними, чувствует их желание, как своё, ловит их сорванные хрипы и открывает рот, ловя пряное семя их обоих, выплескивающееся в её рот горячими струями. — Святые небеса, женщина, ты сведёшь нас с ума, — пытается отдышаться Дин, стекая на кровать. Под закрытыми веками так и стоит образ Мары, проглатывающей их смешанную сперму и облизывающуюся после. Это — круче любого порно, какое когда-либо смотрел старший Винчестер, это — просто вынос мозга. — Мори-Мори, какая же ты, аррр, — Сэм складывается едва ли не пополам и благодарно целует натруженные уста возлюбленной. — Ты потрясающая, — шепчет он ей между поцелуями, — красивая, желанная, одна такая, только ты, Мара, всегда ты, — Сэма несёт, но он не может и не хочет сдерживать свои эмоции, выражая всё, что творится у него внутри прямо сейчас, выплескивая бессвязными словами. — Наша, — Дин перетягивает её на себя, приподнимает её выше и приникает к груди, когда чувствует, как она начинает выгибаться под их обоюдными ласками. Сэм времени даром не теряет, он вовсю гладит её спину, вылизывает проступивший узор, не упуская ни одну завитушку рисунка, ведёт ладонями по ягодицам и сталкивается руками с ладонями брата. Дин с Сэмом переглядываются, безмолвно договариваясь, и зажимают Мару между своих разгоряченных тел. Грудь Дина вздымается, а снова налившийся член трется об неё: — Вот так, детка, вот так правильно, когда ты между нами, — Дин держит крепко и уверенно, плавно покачивая её на себе. — М-м-м, — тянет Мара на их двойную хватку. — Хочу в тебя так, словно и не кончил пару минут назад, дашь нам? — Сэм нависает над ней, потираясь вздыбленным членом об ягодицы. — Доверься нам, красивая. — Нельзя… Ещё рано… Слишком ра-ано-о-о, — срывается Мара в стон, когда Дин усаживает её к себе на бедра, его член совсем рядом, а Сэм скользит своими длинными пальцами внутрь её разгорячённого ласками тела. — Всё, как ты захочешь, — Сэма потряхивает от нежной, податливой глубины, которая чуть сжимает его пальцы, он почти весь прилип к её спине. — Отпусти себя, покажи, как тебе хорошо, — Дин изворачивается и добавляет свои пальцы внутрь так правильно, что Мара может только всхлипывать. Она течёт, она раскрыта, она готова, она уже близко. — Жду не дождусь, когда ты разведёшь свои красивые ножки и дашь нам, — Дин ловит её всхлипы губами, укладывая её на себя. — Такая мокрая, такая открытая, так хорошо принимаешь нас, — Сэм наглеет и втискивает третий палец. — Дин, — зовёт младший брата и Мара вскидывается, а Сэм чувствует, как податливые стеночки расходятся в стороны перед указательным пальцем старшего брата. — Тобой невозможно насытиться, хочу весь быть в тебе, хочу узнать, насколько ты примешь нас, нас обоих. — Мальчики, — выдыхает Мара куда-то Дину в шею, распластываясь по нему и вздёргивает бёдра вверх-вниз, стараясь насадиться ещё больше на их пальцы. — Давай, девочка, раскройся для нас, насаживайся. Вот та-а-ак. Нравится, когда мы внутри? Когда растягиваем твою мокрую щёлку? Когда толкаемся так сильно и быстро? Хочешь нас? — Да-а-а-а, — тянет Мара и застывает в одном положении. Что Дин, что Сэм не останавливаются, толкают пальцы внутрь все быстрее, сильнее, все больше, одновременно вставляя пальцы до самых костяшек и тут же выдергивая, чтобы загнать их внутрь. — Примешь нас, раскроешься, спорю, что как только дашь, так и не слезешь с нас, пока не выдоишь обоих досуха. У меня аж яйца ломит, как вспомню, что ты умеешь вытворять своими губками, как жадно сосёшь, как хорошо принимаешь, словно твой рот только и создан, чтобы мы могли трахать его и заполнять своей спермой. Чувствуешь, как под тобой мокро? — продолжает подстёгивать её желание Дин. — М-м-м, — стонет Мара без перерыва, — дрожь начинается с кончиков пальцев, поднимаясь всё выше и выше, разрастаясь с каждым толчком внутрь, с каждым произнесённым братьями словом. — Хочу пометить тебя заново, хочу, чтобы скулила также, когда мы будем насаживать тебя на два члена, хочу видеть, как Дин заполнит тебя, хочу почувствовать, как буду растягивать тебя под себя, чтобы ты приняла нас, нас обоих, — частит словами Сэм. — Ещщщёёёёё, — хрипло выдыхает Мара. — Наша, раскрытая, распятая на членах, будешь скулить и стонать, а мы будем трахать тебя, пока из всех твоих жадных дырочек не потечёт наша сперма, — хрипит Дин ей на ушко. — Такая жадная, такая страстная, — выговаривает ей в шею Сэм. — Больше, — едва слышно выдыхает Мара. — Сэм, слышишь? Нашей девочке нужно ещё… Здесь? Ты хочешь нас здесь? — Дин вынимает пальцы, мокрые от её же собственной смазки и дает ей их вылизать. — Здесь? — Сэм оглаживает не только нежное лоно, раскрывает её пальцами, втискивает внутрь четыре до самых костяшек и поворачивает, вынимает и оглаживает ещё одно местечко, аккуратно обласкивая по кругу самыми кончиками пальцев: — Или здесь? — Везде-е-е, — отвечает Мара, подставляясь на пальцы Сэма, провокационно и томно смотря Дину в глаза и втягивая его палы в рот, слизывая свой собственный вкус. — Сучка, какая восхитительная, еб**вая сучка, засадил бы и брал не вынимая, — Дин трахает пальцами её рот, второй рукой принимаясь дрочить себе. — Что ж ты творишь, Мор-р-ри, — рычит Сэм, когда она впускает его пальцы в себя с двух сторон. — Не могу больше, — Сэм принимается вылизывать её, толкается пальцами внутрь и лижет, он не замечает, как брат уже вторит ему, как Сэм все больше уделяет внимание её второй дырочке, как ввинчивает язык внутрь, как водит подушечками по кругу и ловко втискивает фаланги внутрь. Он чувствует пальцы Дина в её лоне, аккуратно касается упругой преграды и Мара почти скулит, дрожит и оба брата повторяют раз за разом свои действия, жадно толкаются внутрь, трутся сквозь нежные стеночки так сильно, как она хочет. — Давай, детка, давай, — Дин, позабыв про себя, придерживает Мару, прижимая её к себе, толкаясь внутрь её лона пальцами, заводясь ещё сильнее, точно зная, что младшему досталось особое лакомство — её задняя дырочка, он чувствует брата, чувствует хриплое дыхание и коготки Мары, когда она цепляется за него, все сильнее и сильнее царапая его бока и плечи. — Сэм, вместе, сейчАс! — выкрикивает Дин, Мара обхватывает его член пальцами и удовольствие вышибает его из реальности до цветных всполохов перед глазами. — Ну же, Мара, ну же… — у Сэма сорванное напрочь дыхание, жар в поджавшихся яйцах и мозги в кашу от того, что он скользит уже двумя пальцами в узкой и такой горячей дырке. — Здесь, Дин, да, — хрипит Сэм, вторя брату и ловит дрожь Мары, сам соскальзывая в оргазм следом за ней и Дином, чувствуя, как его размазывает в ноль тройным выбросом. Вода шумит и мокрыми, теплыми струями льется по телу. Мара приходит в себя, стоя под душем, вернее она висит на Сэме, чисто инстинктивно обхватив его руками, пока он поддерживает её, а Дин ополаскивает всех троих. По грани сознания что-то скребётся, кому она там ещё понадобилась? Зов трепещет, а ей так не хочется выползать из их уютного мирка, ей нравится дремать, пока они так нежно заботятся о ней. — Знаешь, Дин, я сперва так испугался там. Прям, как в детстве, когда первый раз призрака увидел. А потом вспомнил вас, тебя и Мару. И так разозлился, что сам всё в себя утянул, — делится с братом пережитым Сэм. — Вот и у меня та же жопа, только вид с боку, мелкий, — ухмыляется Дин уголком губ, прекрасно понимая, что именно пережил младший брат. — Не прокатит, Дин. Я теперь выше тебя, — отбривает выпад Дина Сэм. — Как был для меня мелким, так и останешься, даже если ты двухметровая жирафина и дури у тебя, как у йети, — снова балагурит Дин, он не любитель выворачивать себя наизнанку, а уж перед Марой тем более. — Я тоже люблю тебя, Дин, спасибо за поддержку, — язвит Сэм. — Не за что, братец-кролик. — Дин, — закатил глаза Сэм. — Я же не называю тебя белкой или хомяком за то, что ты постоянно рассовываешь еду за щеки, когда ешь и одновременно болтаешь, — ответил Сэм, смотря на брата с укором. — А я уверен, что если ты скажешь это с любовью, как я, то… А вот и наша красавица к нам вернулась, — отвлекся от перепалки с братом Дин, вешая душевую лейку на место, позволяя воде самой по себе течь. — Как ты? — Мара? — аккуратно интересуется Сэм, размышляя, прилетит ему за настойчивость в койке или как. — Вы меня заездили, мальчики. Дин, смотри не сломай глаза и не лопни от гордости. Сэм, не тушуйся, вы оба не сделали ничего, чего бы мне не хотелось. — Я тебя обидел, Мори? — хмурится Сэм, когда Мара выворачивается из его рук. — Чего ты кусаешься, Мара? Мы плохо старались? — Дин разворачивает её к себе лицом, подцепляя пальцами за подбородок. — В этом-то и дело, что вы хорошо старались, — бурчит Мара. — Ииии? — вздергивает бровь Дин. — Меня ждут в баре, вернее зовут. Нас уже ждут в баре. А мне никуда не хочется от слова совсем. — Давай мы сейчас тебе настроение поправим. Сэмми кофейку сварганит, я помогу с баром, вместе возьмемся — быстрее разрулим, — Дин поглаживает её лицо и чмокает в сморщившийся носик. — Уболтал, языкастый, — всё ещё фыркает Мара, но уже улыбается. — Не так быстро, красивая, — тянет её на себя Сэм. — Я сделал тебе больно? Обидел? — Нет, конечно нет, Сэм, — она поворачивается к нему, привстает на цыпочки и целует в подбородок. — Я всё время забываю, что вы всё ещё очень молоды и чувствительны к моему настроению, — Мара закатывает глаза, загривком чуя недовольство Дина. — Не ревнуй, Винчестер. — Два Винчестера, — отвечают оба брата одновременно. — Вот на пару и не ревнуйте. И вообще, мне кто-то кофе обещал, с баром помочь и… — Мы поняли, Мара, — перебивает её Дин. Он первый переступает бортик ванны, подавая ей руку, помогая выйти. Мара с удовольствием принимает его помощь, но выходит из ванной комнаты первой, провокационно покачивая бёдрами, едва прикрытыми полотенцем, слыша, как в спину ей доносятся два голодных стона. Вот теперь всё внимание мальчиков точно сосредоточено на ней, а глупая ревность мигом перешла в общее желание. Маре не хочется спускаться, открывать бар и выслушивать кого-то там, но… Надо. Тем более абы кто так настойчиво звать не будет, не так ли?