Хорошая сестра

Как здорово, что мы с тобой брат и сестра. Брат и сестра, а значит, не чужие. А значит то, что мы: и ты, и я Мы, что-то значим друг для друга в этом мире. И иногда мы думаем о нас, И даже мысли наши рядом где-то, А иногда, да впрочем, всякий раз Мы никому не говорим об этом. Как будто это маленький секрет Лишь только двух родных сердец. Лишь только твой и мой. Нам до других секретов дела нет. Как здорово, что мы родные брат с сестрой с тобой!

Лента вымокает под ладонью: Юрий перекидывает тяжелый букет на другую руку с максимальной осторожностью, так, чтобы не разрушить красоты роз, тесно прижатых друг к другу пухлыми бутонами. Юрий долго выбирал их, тщательно осматривал каждый лепесток в поисках дефектов: крохотных надрывов, ссадин, царапин или темноватой каймы. Заявиться к сестричке с букетом, где хоть один лепесток лишен безупречности — настоящее оскорбление ее красоты. А сестра у него самая красивая… Невероятная. Восхитительная женщина. Ему по-детски, совсем по-детски хочется прыгать и громко смеяться. Скоро он увидится с Йор! Юрий высматривает свое отражение в витринах магазинов, проверяет себя на наличие дефектов точно так же, как проверял цветы. Сестре должно понравиться. Волосы не растрепались. Рубашка не помялась, узел галстука под горлом не ослаб. На пальто ничего не налипло, оно строго сидит в плечах, накидывает иллюзию серьезности и взрослости. Иллюзию, не больше. Под пальто Юрий дрожит как мальчик. Пройти еще один квартал, и он окажется у ее двери. Почему мир становится таким прекрасным, когда он думает о сестре? Почему выгоревшие краски приобретают яркость? Высотки, заляпанные мазками закатного солнца, переливаются как леденцы. Небо в красной сахарной вате облаков. Небо такое же красное, как глаза сестры. Смотрит на него глазами сестры. Как хорошо, что у них одно небо на двоих, где бы Юрий не был, можно посмотреть на небо, можно представить, что сестра тоже смотрит, сквозь призму облаков, смотрит на него каждым красным закатом. Он всегда будет смотреть на небо — глаза сестры. Юрий стучит в дверь так сильно, что костяшки обволакивает жаром. Стоять перед ее дверью все равно, что стоять перед гильотиной. И добровольно опустить голову под лезвие. В теле странная волнительная пустота, как у пластмассовой куклы. Вдруг сестра не услышит? Вдруг не пустит? Вдруг он останется один в свой день рождения? Руки мокрые, хоть выжимай. Он обтирает ладони о брюки — сестре не должны быть неприятны его касания. Пока есть мир и дороги, они будут вести его к двери квартиры Йор. Юрий с детства приучал себя к одному маршруту с конечной остановкой у двери ее комнаты. Юрий даже рад, что других дорог и близких людей у него нет. Никто не должен мешать ему быть с сестрой. Что бы сказали родители, если бы узнали, о чем он думает? О чем мечтает? Хорошо, что они мертвы. У Юрия не было шанса любить родителей, почувствовать себя любимым ими, быть хорошим сыном. Столько любви у него есть теперь, полное сердце, полные руки, и всю, всю это любовь хочется отдать одному человеку — сестре. Йор. Сестра. Мать. Подруга. Целый мир. Юрий всегда ощущал себя с ней по-особенному. Два звена, вплавленные друг в друга. Брат и сестра. Муж и жена. Юрий бы хотел этого. В идеальном мире он — идеальный муж для своей сестрички. Йор с момента, как память достаточно сформировалась, чтобы фиксировать события, заботилась о нем. Делала все, что делала бы мама. Делала все, что делают другие сестры. Юрия многое расстраивало: недостаточно высокая оценка, недостаточно аккуратный почерк, недостаточно уверенный ответ, Юрий часто чувствовал себя недостаточным для своей идеальной сестрички. Так он решил для себя сам. Чтобы заполучить Йор, нужно быть самым лучшим, так? Юрий мучался, если не получалось порадовать Йор безукоризненными сотками за семестровый тест, или цветком — он проводил много времени, обследуя школьные клумбы в поисках идеальных бутонов. Усмирить боль разочарования в себе можно было только касанием сестрички. Она разрешала обнять себя за колени, опустить голову на бедра и закрыть глаза. Перебирала его волосы, массировала затылок, вытаскивая напряжение, которое стабильно скапливалось к вечеру и давило на череп. Юрий плохо спал, и сестра заботилась о нем. Никогда не закрывала дверь в свою комнату, и темнота, которая так пугала, в комнате сестры казалась совсем нестрашной, уютной. Йор сонно смаргивала с ресниц недосмотренные сны, поднимала лямки топа. Откидывала пухлый молочный край одеяла, позволяла лечь рядом, обнимала, чтобы ему не снились кошмары. Если он дрожал, целовала в шершавые от слез щеки и соленые ресницы, перебирала волосы, массировала виски, мягко выдавливая остатки кошмара. Поначалу кошмары действительно снились, и Юрий приходил исключительно для того, чтобы спокойно доспать до утра в объятиях сестры. Однако когда ему стукнуло заветные шестнадцать, воображение перестало дорисовывать теням, густящимся по углам комнаты, конечности, пасти, зубы. И приходил Юрий просто для того, чтобы поспать с Йор. Ему нравилась теплота и гладкость бедер сестры. Ключицы вразлет. Штрихи груди и сосков. Отпечаток простыни на худом боку. Твердый плоский живот в кайме пижамных шорт. Нравился ее запах и кожа. Йор быстро засыпала. А у Юрия заснуть сразу не получалось, странный интерес к телу сестры выгонял сон из-под век. Темнота заглушала четкость ее черт, но Юрий все равно видел многое. Видел, как размыкались губы на выдохе. Как пальцы стискивали одеяло. Видел, как дрожали длинные, изогнутые кверху ресницы, дрожали, как черные крылья бабочки. Как она хмурилась, зарываясь носом в мякоть подушки — сестру, наверное, тоже мучили кошмары, немного другого плана, но мучили. Она никогда не говорила, что ей снилось, а Юрий не решался спрашивать. Догадывался сам: за Йор волочится толпа трупов, и некоторых приходится убивать по нескольку раз, пока не забудутся лица. А можно ли забыть лицо того, кого убил? Юрий забывал — никому нет места в его голове, кроме сестрички. Так странно, волнующе, сладко, что человек, который вся его жизнь, несет другим смерть. Жизнь отсоединила Юрия от Йор, но пока он лежит в своей постели, которая никогда не ощущается своей, тело закутано так, как закутывала его сестра, а глаза закутаны темнотой под веками… Юрий с Йор. Они составляют список покупок, едут в супермаркет на выходных, прогуливаются по парку и обмениваются рожками с мороженым, сталкиваются липкими, холодными, пальцами, смеются, Юрий занимается стиркой, Йор — гладит одежду, они спят в одной постели, делят одеяло, завтрак, обед, ужин. Они — одно целое, каким были в детстве и каким должны быть сейчас. Юрий и Йор против всего мира. Так всегда было, так должно быть и дальше. Юрий пытался отвлечься на других девушек. Все не то. Стойкое разочарование в посторонних людях обратилось пустотой: дома никто не ждет, кроме серых стен, холодной постели и пустого холодильника. Юрий заполнял свой дом людьми, но привязывался к ним меньше, чем к мебели. Хорошо, что у него есть островок безопасности. Всегда можно вернуться, наполниться и наполнить. Если позволят. Йор. Йор первая и единственная женщина, в которой Юрию хочется продолжаться. Все женщины лишь пластмассовые муляжи, а Йор — настоящая. Из плоти и крови. Они — одна плоть, одна кровь, одна фамилия, одна семья, одно целое, которое должно оставаться скрепленным всеми возможными узами и конечностями. Вот Йор, все, что нужно Юрию. Правда, Юрию не совсем понятно, почему они не могут и дальше быть рядом всегда? Так, как раньше? Юрий просто не сможет наблюдать за тем, как другой мужчина будет исполнять его самую заветную мечту. Йор, скорее всего, предпочтет построить семью с другим мужчиной, осесть в чужой квартире, подставлять свои губы под чужие поцелуи, свое тело под чужие руки, впустить в себя чужой член… А ведь никто не имеет права трогать его сестру. Юрий имеет. И почему они не могут вернуться в солнечную кухню, в ее спальню, в ванную… Юрий бы наверстал упущенное и взял бы Йор в каждой комнате. Фоновый шум мыслей прерывается скрипом двери: в лицо Юрию брызжет желтый свет, виднеется отрезок прихожей, обувной шкаф с рядами запыленной обуви. Юрий поднимает букет, выставляет перед собой, прячась за цветочные кулисы, лишь бы сестра не увидела его лица, залитого алым — ему впору вплести себя в розы, по оттенку, наверное, и не отличить. — С днем рождения тебя, Юрочка! Юрий не сразу замечает, что сжимает стебли чуть выше границы обмотки. Шипы залезают под кожу, на местах проколов мгновенное болевое возгорание, но эту боль можно потерпеть. Голос Йор анестезирует любую боль, он бы руку дал на отсечение и ничего не почувствовал, разговаривай с ним сестра в процессе. Никто так вкрадчиво не назовет его «Юрочкой», мягким перекатом букв на языке. «Юрочка» ощущается как поцелуй, как признание в любви — Йор ведь единственная во всем мире женщина, в чьей любви сомневаться нет нужды. — Юрочка? Юрий выдыхает, нос обжигает жаром, идущим откуда-то глубоко изнутри, где осталось, чему гореть — и будет гореть, пока есть сестра. Он опускает руку, а двигаться так тяжело; скрипят все винтики, соединяющие кости, исчезает цветочный занавес и Юрий в театре одного актера и одного зрителя. В их мире-театре он вынужден быть актером, хорошим, добрым братиком, знающим о телесных границах, моральных принципах, переступать правила для него все равно, что переступать через себя: Юрий-агент и Юрий-хороший-братик-Йор две скрепленные половинки его личности, и соединительный шов давно рассосался. В руках Йор двухъярусный торт в розово-бело-красных завитках. Йор сама вырядилась под цвет торта, похожа на самый красивый торт за витриной дорогой кондитерской: белая глазурь кожи, облако розового свитера, огромного и пушистого, как сахарная вата. Горят свечи, горят глаза сестры, в красных радужках пляшут огненные отсветы. Юрию хочется припасть к худому плечу и попробовать сестру на вкус. Отведать каждый кусочек ее тела. Но как хороший братик, он склоняется к торту, задувает свечи и загадывает про себя одно желание, которое загадывает из года в год — Йор. Отхватывает зубами боковину со всей жадностью, с какой бы припал к сестре. Смотрит на нее сквозь завесу разметавшейся челки в надежде, что она видит его мысли насквозь, однако сестра победно улыбается и обхватывает поднос покрепче. Добрая, красивая, его умница сестричка. Даже лучше, чем в его фантазиях; образ Йор, пропечатанный на подкорке, обрел почти болезненную четкость. Изнашиваться будет долго, хватит и до ее дня рождения. Юрий бережно относится к сестре даже в своей голове. Йор из года в год интересовалась, что Юрию хотелось в подарок. Юрию ничего не хотелось. У него было все. Ему хотелось только Йор. Йор, обернутую в красную подарочную ленту. Хотелось стягивать эту ленту с ее, руками, зубами, как получится, хотелось сказать всему миру мое-мое-мое. Моя сестра. Мой мир. Моя собственность. Нет ведь лучшего подарка на день рождения, чем собственная сестричка! Юрий снимает пальто и напускную уверенность. С сестрой не нужно прятаться и притворяться. Они проходят на кухню, торт оказывается на столе. Йор бы тоже неплохо смотрелась. Единственное блюдо, которое Юрий отведывал бы изо дня в день и не испытывал насыщения. Разве можно пресытиться своей сестрой? — Спасибо за цветы! — Йор заглядывает ему в глаза, и Юрий прячет взгляд в страхе, что сестричка увидит киноленту фантазий, пущенную по зрачкам: вот Юрий обхватывает Йор за талию, вот сбрасывает со стола торт и усаживает сестру, встает между разведенных бедер и целует ее. Он сощелкивает с языка глупости в стиле «я скучал», «я тебя люблю», «хочу остаться с тобой» одним кратким «не за что». Юрий готов утопить мир в крови, а Йор — в розах. Деньгах. В себе. Ей остается только попросить. Руки покидает приятная, трезвящая тяжесть букета, и перетекает в грудь и живот, пока Юрий наблюдает за сестрой. Она привстает на цыпочки, открывает дверцы в поисках вазы, ее голые плечи напрягаются, под кожей двигаются твердые натренированные мышцы, за разметавшимися волосами прорисовываются лопатки и позвонки, будто нанизанные на нить бусы. Красивая. До невозможности. Витринной красотой. И как только люди могут смотреть на нее, просто так? Смотреть и наслаждаться ее красотой. А должен только Юрий. В тишине квартиры любой случайный звук оглушает громкостью. Шоркают тапочки по кафелю, скрипит вентиль, шипит вода. Дно вазы звякает о столешницу, шелестят лепестки, пока Йор втискивает букет в узкое стеклянное горло. Наблюдение за сестрой возвращает в застарелый уют их совместной жизни, к робкому признанию, что Юрий, когда вырастет, возьмет сестрицу в жены. Не взял, вырос, но не вырос из своей любви. Йор ставит вазу на стол, подходит к Юрию и обнимает его: залезает под пиджак, сцепляет руки на пояснице и прижимается щекой к груди. Тепло ее кожи мгновенно перебрасывается Юрию. Он смотрит на ее голову, на белый островок макушки в море черных блестящих волос, и обнимает сестру до ноющей, сладкой тесноты. Сильная, взрослая сестрица теперь меньше его — запястья тонкие, будут болтаться в кольце его пальцев, если не сжать покрепче. Длинная, тонкая шея, отлично ляжет под его ладонь. Талия худая, и если залезть под свитер, от груди можно пройтись по спуску ребер прямо к плоскому животу. Ее хрупкость и нежность лишь фасад. Сестра в любой момент может схватить за горло. Его сестра — убийца, Юрий — убийца. Убивать неправильно, любить свою сестру — неправильно. Но… какая теперь разница, что правильно, что нет? Юрий не наглеет и трогает сестру так, как может трогать хороший, послушный, целомудренный братик: обнимает за плечи, накрывает затылок ладонью, зарывается носом в мягкие волосы. Рука, правда, съезжает к талии, робким, слитным движением, под пальцами шелковистая гладкость кожи чуть ниже плеч и мягкость свитера. От нее все так же сладко пахнет, как пахло всегда. Юрий возвращается домой. Йор раскрепляет объятия, берет Юрия за руку, выворачивает ладонью к себе и рассматривает проколы от шипов. Гладит кончиками пальцев кривую резьбу линий: линию жизни, линию сердца, линию судьбы. Найдет ли она там хоть одну точку, в которой им суждено быть вместе? А если взять ее за руку и проверить, подойдут ли их линии друг другу? Должны ведь. Они — брат и сестра, никто не сможет быть достойной заменой. Да не важно, какие у них линии. Йор его жизнь. Его сердце. Его судьба. Его все. Йор включает телевизор, останавливается на музыкальном канале, выкручивает звук до праздничной громкости. Музыка ложится поверх громкого биения сердца, поверх сбитого — на самую малость — дыхания, и Юрий расслабляется, тоже на самую малость. Йор разливает вино по чашкам. Сестра ничего не празднует, кроме его дня рождения. А ведь заслуживает, чтобы каждый день был ее праздником. Юрий делает мысленную пометку «прикупить винные бокалы», и они пьют до тех пор, пока в глазах не начинает двоиться. По крайней мере, у Юрия. Рядом с сестрой забывается необходимость контролировать количество выпитого: Юрий просто сбрасывает в сухое горло чашку за чашкой, обтирая язык об нёбо от излишней фруктовой сладости. Йор рассказывает про работу и пьяно тянет слова, смеется с того, как медленно, через паузы-запинки, говорит. Юрию становится пьяно, жарко, чуть меньше весело, от сестры, от вина, от непроветренности кухни, в которой выпекался торт. Мозги, по итогу, спекаются в этой маленькой кухне-духовке быстрее, чем корж. Жар из желудка перебрасываются на голову, галстук давит под кадык и воздуха становится слишком мало. Юрий вхолостую перебирает пальцами узел под горлом, его раз за разом окунает в жар, в висках стучит, по спине скатывается капля пота. Он так зацикливается на галстуке, что не замечает приближение Йор. Вздрагивает, откидывается на спинку стула и смотрит в ее глаза. Тело сползает ниже, подтаивая с позвоночника. Кажется, что алые радужки плывут в блестящей белизне белков. Или это у Юрия в глазах плывет все вокруг, подплавленное опьянением. Сестра ставит колено ему между бедер, упирается в краешек стула и склоняется так, что в полутьме свитерных складок Юрию мерещатся линии ее груди. Его передергивает от волнения, от надежды на что-то еще не до конца оформившееся, он чувствует себя мешком с костями, который хорошенько встряхнули. В ее движениях никакой суеты, никакой боязни преступить границы. Юрий и не выстраивал границ для Йор. На секунду ему кажется, что она его поцелует. Глаза влажно поблескивают. Взгляд сфокусированный, цепкий, высматривает что-то под самой кожей. По губам размазана улыбка. Скулы выкрашены розовым. Сестра горит, и Юрий горит вместе с ней. Он прикрывает веки и задерживает дыхание, однако тепло губ Йор не чувствует. Сестра по-сестрински расслабляет галстук. По-сестрински расстегивает пуговицы воротника. Ее пальцы тверды и уверены, Юрию в руки прокрадывается дрожь. Казалось бы, можно дышать полной грудью, но близость сестры удушает не меньше галстука. Нужно меньше пить. Как сестра может удушать его? Йор ведь… Йор — передышка, уютная, теплая, настоящая, к ней можно сбежать от всех проблем, обнять, найти пристанище на сгибе шеи, на худых коленках, не важно — можно менять локацию, опустить голову, куда сестричка позволит, даже ей между бедер… Как только сестра отходит, Юрий подрывается и оглядывает стол в поисках ножа. Нужно порезать торт. Прийти в себя. Хотя бы ненадолго. Рукоять ложится в ладонь и отвлекает: Юрий не просто берет нож в руки, он берет в руки себя. Уверенность и способ заземлиться всегда можно найти на стальном острие. У Йор хороший вкус. На ножи, в том числе. Юрий срезает кусок, который надкусил, обнажает желтое, прослоенное розовым кремом нутро торта. Откладывает погрызенный кусок в сторону и нарезает торт дальше, аккуратными, ровными треугольниками. — Юрочка, ты слишком много выпил, оставь это мне. Йор становится рядом, мягко толкает Юрия плечом и перехватывает у него нож — ему давно не семь, а сестра все боится, что он по глупости порежется, — задевает кончиками пальцев розовый завиток крема. Кадр происходящего замедляется: сестра смеется, размыкает розовые губы и отправляет заляпанные пальцы в рот. Тщательно обсасывает кожу и громко причмокивает. Он не знает, чего ему больше хочется — облизать ее пальцы следом или поцеловать и снять с языка остаточную сладость. Йор перехватывает его взгляд, цепляет кончиком ножа кусочек торта и направляет к его губам. Юрий повторяет за сестрой, ведь она дурному не научит, ведь она его сестричка: так же, как Йор, приоткрывает рот, захватывает торт губами и языком. Смотрит ей в глаза. Йор смотрит в ответ. На срезе торт выглядит грубым и твердым, пористым, как губка, однако на вкус мягкий и нежный, и Юрий отчетливо чувствует в жирной сливочности крема клубнику. Вкусно. Рот сестры, наверное, такой же вкусный, выстланный розовой влажной плотью с привкусом клубники. Йор отходит, споласкивает руки в раковине, но вернуться к столу не успевает. Юрий срывается с места, ударяется об угол стола, задевает холодильник, но боли не чувствует — в опьянении предметы кажутся мягкими, будто набитыми поролоном. Подходит к сестре. Окружает собой. Юрий был в схожей ситуации, правда, в своей голове; сотни раз подходил к Йор в плотную, поддевал за подбородок, смотрел, как приоткрываются ее губы на выдохе, чувствовал ее сбитое дыхание на своих щеках, ее руки на своей груди. Теперь Йор придется встать на носочки, чтобы дотянуться до его рта губами, как сильно жизнь отделила их друг от друга в пространстве, в чувствах, в комплекции… Надо исправлять. — Ты хорошая сестра, Йор. И заслужила поцелуй. Юрий мажет губами по щеке, глубоко вдыхает: от ее кожи, поддетой бархатной вуалью пудры, сладко пахнет. Он, наконец, позволяет себе коснуться ее волос. У сестры самые красивые волосы. У сестры самые красивые глаза. Его сестра — самая красивая женщина. Его сестра — его икона. — Не нужно… — одними губами произносит она. Юрий отстраняется, заглядывает ей в глаза и видит в них себя. В ее глазах должно быть только его отражение. Йор не моргает, не отстраняется. «Нужно», — думается ему, — «еще как нужно, и всегда нужно было». Юрию ничего не нужно делать: Йор вжимается в его губы так, будто сама хотела поцеловать его. Не просто и не только сегодня. А долгое, мучительно долгое время. Йор прихватывает его нижнюю губу зубами, а у Юрия в голове все проигрывается и проигрывается ее ненастоящее «не нужно». Не нужно. Зубы сменяются теплым влажным ртом. Не нужно. Язык сестры проскальзывает ему между губ, и на вкус он как клубника. Не нужно. Не нужно. Не нужно. Юрий не верит, что не нужно. Не верит словам сестры, но губам ее верит. Верит пальцам, зарывшимся в волосы на затылке, верит ногтям, царапающим кожу. Верит груди, плотно прижатой к его. Верит себе и своей любви к сестре. Всегда нужно было говорить, как он ее любит. Всегда нужно было целовать. Засеивать ее голову мыслями о том, что у них есть будущее, что будет будущее, только если они будут держать друг друга за руки. Юрий отводит сестру к столу. Приподнимает и усаживает рядом с выпотрошенным, распробованным тортом. Время настоящего десерта, настоящего подарка. Юрию ведь нравится то, как сестра любит его, нравится, каким он может быть рядом с ней. Нравится, что он любит себя рядом с сестрой больше всего. Ему бы всегда хотелось оставаться тем Юрием, каким он становится рядом с сестрой, хотелось оставаться в стенах ее квартиры и под ее одеялом — так не будут мучить кошмары, так будет тепло и безопасно. Йор — хорошая сестра. Йор заслуживает счастья, счастья, которое может подарить Юрий; она заслуживает его поцелуев, его рук, его члена, всего, чего только пожелает. Юрий — хороший брат, и счастье сестры для него имеет первостепенную важность.