Navis mortuus

— Йоичи, смотри. Исаги разворачивается, и это происходит так неумолимо, как падают на траву яблоки и взрываются сверхновые. Это происходит совершенно естественно. Исаги разворачивается, и лезвие рассекает руку Кайзера, словно масло, словно воду, словнословнословно бисквитный торт. Кровь стекает к его запястью, ещё ниже, и это до того абсурдно, что Исаги едва осознаёт происходящее. Его дыхание сбивается, в груди тяжелеет. «Смотри». Смотри, смотри, смотри, но это хуже, чем смотреть на Солнце, это — почти невозможно. — Ты смотришь? — Кайзер смеётся, но его лицо искажается агонией, и руки дрожат так сильно, что Исаги замечает из другого конца комнаты. Кайзер хорошо подготовился — лампы включены только над ним, кровать застлана белым, и кровавые отпечатки уже почернели на ней, как воплощение этого нахальства, как напоминание о нём. Театральные постановки и того менее драматичны. — Смотри и запоминай! «Смотри и запоминай, ведь эй, разве ты не продолжение меня, разве ты не моё наследие?» Он этого не говорит, но Исаги сглатывает горечь, колкую, как клубок, набитый иглами. Комната вращается перед его глазами, но кровь продолжает течь в любой из перспектив, словно отовсюду сразу. Кайзер всё ещё смеётся, смотрит на него с хищным прищуром, смотрит на него так пронзительно, словно насмехается. Взмах его алой руки приводит Исаги в чувство. Почему он стоит? Почему не зовёт на помощь? Почему, почему, почему, чёрт возьми? Исаги не находит сил даже моргнуть. Всё совсем не имеет смысла, нет, совсем нет. Это же Кайзер, Кайзер, который бьёт и целует с одним жаром, который пронзает сердца такими же острыми шипами, какие оплетают его руки. Это Кайзер, и он хуже любого дьявольского порождения, и он просто невероятен в своём потустороннем превосходстве, и Исаги абсолютно точно не дорос до того, чтобы носить его корону. Так почему она жмёт? Почему она уже жмёт? — Я не могу, — он качает головой. Рука Кайзера безвольно падает на кровать, и красные разводы отпечатываются на его бедре. — Я просто не могу. — Это не имеет значения, — и это правда не имеет. Исаги чувствует дрожь, и кажется, что она везде, и кажется, что в его лёгких соль, и, может, это так, поскольку океанические воды находят выход в его глазах. Отчаяние, гулкое, как барабанная дробь, шумит в его ушах. Он не хочет замечать, но Кайзер выцветает быстро — его лицо бледнеет, взгляд теряет остроту. Возможно, так выглядят больные раком на самом закате своего существования, возможно, библейские мученики. Но он не кажется страдающим, нет. Исаги мог бы подумать, что он даже счастлив. — Но почему так рано? — он резко замолкает. Дыхание перехватывает. Этот вопрос возник будто из неоткуда, грубый и циничный, холоднее лезвия гильотины. Кайзер на миг прикрывает глаза и облизывает белые губы. Похоже, осмысление звуков стало занимать у него больше времени. Исаги задыхается, осознавая, как равнодушно об этом размышляет. Его тошнит. — Это было неизбежно, нет так ли? — Кайзер откидывает голову на подушку и сонно улыбается. Ностальгия накладывается на реальность, и в фантасмагорическом порыве Исаги вспоминает, как их тела сплетались на этом же месте, на этих же простынях. Исаги почти видит, как Кайзер обнимал его за шею, и знакомое пламя обжигает его под рёбрами. С одной стороны Кайзер истекает кровью, с другой Исаги закидывает на него ноги. Тошнота поднимается к горлу, но он игнорирует. — Это бы всё равно случилось, — Кайзер закашливается, и всё его тело дрожит. — Так что смотри. И Исаги смотрит. Смотрит, потому что да, потому что он прав. Логика, ясная, как зажжённый фитиль хлопушки и каскад Кембла одновременно, озаряет его разум. Это не побег, это — акт передачи факела. Разумеется, финал для Кайзера должен быть таким же драматичным, какой была его карьера. Разумеется, он не спускается по лестнице своей умирающей славы, нет — он прыгает навстречу пикам с распростёртыми руками. Кайзер наблюдает за ним из-под полуопущенных ресниц, и улыбка медленно сходит с его губ. Миг, и он здесь, миг — и блеск в его зрачках растворяется. Лебедь падает за горизонт, розы вянут и обращаются пеплом. Но Исаги смотрит. И даже вес короны на голове не отвлекает его от этого.