горькая пастила

Холод обжигает лёгкие, забирается в ротовую полость, раздирает глотку, нёбо и зубы. Глаза адски щиплет — соль в них собирается и превращается в сахар, стекая уже карамелью. Конечности наливаются свинцом, тонкие пальцы, уже белые от сахарного холода, немеют, грудь болит. Остановиться нельзя. Сзади ничего не слышно — оттого еще страшнее. Хочется всхлипнуть, взвыть — да лицо все занемело, теперь будто фигурка из мороженого. «Да и сама ты, Кейки, фигурка. Сахарная, сладкая и манящая. Теперь же — и вправду мороженая.» Все мельтешит перед глазами и плывет. Будто капли меда перед глазами кружки-круги-кружочки вперемешку с просыпанной мукой. «Милая, нет же, сахарной пудрой.» Уже почти совсем залило обзор ежевичным джемом. «Хочешь, приправим клубникой, выращенной в твоих лёгких?» Ноги запинаются, но движение продолжается — все вокруг смешивается в бесконечный серо-белый цвет. Упасть в сахар — равносильно смерти. Уже почти мертва. Раздаётся громкий свист взлетевшего в воздух длинного и чёрного ремня — о том что это ремень можно узнать наверняка по золотым сахарным искрам в глазах и обжигающей боли от лодыжки до бедра. Теряя контроль, валится сахарная фигурка в снежную сладкую пудру, отчаянно тянется и тянется вперед тонкой, белой ладонью, наверняка такой же сладкой как и пудра в которой она лежит. Чужие тёплые и горькие руки накрывают ее рот и глаза, проталкивая горькими пальцами в ротовую полость тряпку… …или всё же это горькая тряпка, а не пальцы? «Тише…» Фигурка кашляет, глотнув теперь неприятной слюны, давится, и из нее выходит слизь и остатки завтрака, прыснув сквозь тряпку горькими каплями на яркий и белый сахар. Слышится тихое цоканье языком и в следующую секунду ощущается грубый укол в шею — остро, пронзительно, быстро. И небо переворачивается, падая оземь. Теперь есть лишь черничная тьма.