вересковый мёд

— я тоже хочу лечь и мхом там покрыться. от саи.

[🐍🌿🫐]

Если бы Эву заранее предупредили, что масштаб той чертовщины, которую им (а в особенности, ей, разумеется, и немножко всем остальным) в итоге придётся расхлёбывать, будет таким внушительным, то она бы ни за какие ши-ши не согласилась идти с Дией на ту дурацкую межфакультетную вечеринку. Но Дия, как известно, не принимала отказов, так что, видимо, все события той сумасшедшей ночи и те, что стали их последствием — а именно, нещадный выговор от Реммао, — были неизбежны. В связи с чем Эва поклялась больше не влезать в неприятности в ближайший месяц (по мере возможности). Вообще Эвтида никогда не была проблемной, — ну, разве что, в ранне-подростковом возрасте, когда несправедливость этого мира почему-то ощущалась острее, — однако это ни черта не значило, что проблемы, которые ей каждый раз задаром подкидывала приставучая и без зазрения совести лезущая в её личные дела Дия, в её жизни отсутствовали — напротив, они, кажется, её не покидали с того момента, когда она подружилась (не по своей воле, естественно) с этой чистокровной слизеринкой. — Львы как всегда устраивают закрытую вечеринку по поводу начала учебного года, — Дия неожиданно возникает рядом с Эвтидой, которая мгновением раннее задумчиво сканировала исписанные перед собой страницы, и как-то уж очень хитро ухмыляется, накручивая на палец кончик пряди. — Там будут ребята со всех факультетов, а значит, сама понимаешь, полным-полно полезных связей. Эва сидела в библиотеке где-то между полок с книгами о мифических существах и способах их приручения и какими-то сомнительными учебниками об открытии магических чакр, и листала конспект про ядовитые зелья, списанный из стащенного из запретной секции учебника, — Реммао дал дополнительное задание на повышение балла. Её несменная компания — уменьшенный до размеров обычной змеи скелет оккамия, стоящие в канделябрах свечи, перемещённые со стеллажей на стол, сумка, напичканная всякой всячиной вроде склянок, свечей (самых разных цветов и запахов), спичек и гадальных карт, древние книги с пожелтевшими страницами и разбросанные по столу листы, исписанные причудливыми исландскими рунами, — как всегда находилась с ней бок о бок. Только теперь к ним присоединилась ещё и одна на редкость шумная слизеринка. — В Тайной комнате собираемся, представь себе! — Дия сдувает витиеватые кудри со лба и опирается о стол локтями, наклоняясь к подруге. В отблесках эвиных свечей её карие глаза становятся ореховыми. — И пароль секретный, разглашать нельзя — только своим. Я уже всё у Рэймсса выпытала! Дия заговорщески дёргает бровью — довольная-довольная, — и Эва сразу же понимает: что-то тут нечисто. — И ты хочешь, чтобы я пошла с тобой — хоть у меня и без того куча дел — и снова поймала моток неприятностей? — она выгибает бровь, закрывает конспекты и предусмотрительно отодвигает канделябр подальше от Дии, чтобы та ненароком не задела его. — Почему бы и нет, — слизеринка игриво ухмыляется, как всякий раз, когда готовится предложить новую шалость (которую Эва, разумеется, в итоге поддержит), отводит взгляд к полкам и отбрасывает тёмно-каштановые кудряшки за спину. Эвтида знает, что означает такая незатейливая последовательность её телодвижений: Дия явно пытается уломать подругу на очередную авантюру, из-за которой Эве потом придётся провести несколько часов подряд в комнате, прячась от декана и параллельно занимаясь рефлексией и — если дела совсем плохи — медитацией. Поэтому она благоразумно пытается избежать неприятностей, хотя подсознание (или интуиция) ей настойчиво нашёптывают, что от этого события, ради которого Дия выискивала её всё утро, Эве не увильнуть. — И что я там забыла? — Во-первых, это отличный способ настроиться на рабочий лад, — с важным видом начинает Дия, но Эва отчего-то думает, что это заявление нельзя выделить в отдельный пункт хотя бы потому что звучит оно, как минимум, сомнительно, — во-вторых, тебе пора вылезать из своей скорлупы, которая уже лежит на тебе в три слоя, и идти развлекаться с друзьями, — тут она снова двигает бровями, а потом выдерживает небольшую паузу, словно сейчас выдаст нечто сногшибательно, — ну, а в-третьих, там будет много маггловской выпивки! Рэймсс с какими-то ребятами обещали раздобыть. Эва, будь она кошкой, даже бы и ухом не повела на такое заявление. Пыл Дии лишь на мгновение куда-то улетучивается, но потом Эву обдаёт этим потоком с новой силой, потому что слизеринка выдаёт: — И я слышал, староста барсучьего логова будет. Но это заслуга Исмана. Вот оно что. Интересно. Она познакомилась с Ливием прошлой весной, столкнувшись с ним у кромки Запретного леса в зарослях высокого камыша, скрывающего маленькое заросшее болотце. Они быстро нашли общий язык, осыпали ругательствами вездесущего грозного преподавателя ЗОТИ и отправились к воде в надежде найти скрытые под её толщей сокровища или хотя бы наловить красноногих лягушек — начало дружбы лучше и не придумаешь. Что ж, Дия действительно знает, какими способами нужно действовать на Эву. Почти полжизни знакомы, как-никак. — Вообще-то, я помогаю тебе завести друзей! — возмущается она. — Вообще-то, дорогуша, мне по горло хватает тебя, Рэймсса и Исмана в качестве постоянного мельтешения перед глазами. Но так и быть. Это в последний раз! Рем не простит мне ещё одного побега за пределы Чёрного озера, — Эвтида клюнула. Дия мысленно потирает ладони в предвкушении веселья, даже не представляя, чем это всё обернётся в итоге. — Значит, твой ответ… Ползущие по стенам и полкам тени от свечей неровно колышутся от сквозняка в библиотеке; терпко пахнет чернилами, расплавленным воском свечей, жжённым арахисом (не от Дии ли?), совиными перьями и трухлявыми переплётами древних книг. — Ладно, Дия, — Эва надеется, что не пожалеет об этом. Если бы её спросили, что в Дие раздражает и одновременно притягивает Эву больше всего, то она бы без раздумий ответила: её способность постоянно привлекать к себе внимание. — А ну тихо! — шипит Эва, закрывая ладонью рот взвизгнувшей от восторга подруги, на что та победоносно ухмыляется и, кажется, даже не пытается сопротивляться. — Я согласна, только не ори на всю библиотеку. А чего она ещё ожидала? Дия всегда — точнее, сколько она её помнила — была вредной, хитрой, громкой и до жути приставучей. — Тогда будь готова к 10 вечера! Я зайду за тобой. И с этими словами Дия слегка щёлкает её по носу и скачет прочь от стола, на котором громоздятся книги, свёрнутый пергамент и свечи. Её буйно разросшиеся каштановые кудряшки мелькают меж стеллажей и терются в соседнем отделе (вроде, с книгами о привидениях). Зайдет она за ней, ага, как же.

[🐍🌿🫐]

В Тайной комнате тепло (не то, что в слизеринской гостиной), пока что не особо шумно (скорее всего, развязка торжества ещё не наступила) и пахнет ванильными кексами (должно быть, Исман принёс из кухни домовых эльфов). В общем, пока всё спокойно. Без признаков опасности. Кроме Дии, лично Эвтида знакома тут с немногими. В тусклом свете висящих под потолком гирлянд и парящих свечей она замечает мягкую каштановую макушку Исмана, прыгающего вокруг причины присутствия Эвы старосты Пуффендуя. В углу у диванов кто-то щёлкает арахис, кто-то бурно обсуждает начало учебного года и грядущие экзамены, а в противоположной стороне некоторые уже вовсю распивают спиртное, принесённое Рэймссом, который тут же подлетает к явившимся одногруппницам. — Ты собираешься дольше, чем авгуреи вьют свои гнёзда, — слёту предъявляет он, игнорируя свирепый вид Эвы, но после секундных раздумий добавляет, — хотя тебе простительно. Его голос так и сквозит каким-то завуалированным недоговорённым подколом, и Эва, конечно же, знает, к чему он клонит и что имеет в виду: наречённой «слизеринской госпожой» Эву ещё не называл только ленивый или немой — и это, к сожалению, проклятие от когда-то брошенной раздражённым Реммао фразы на попытки Эвтиды отстоять своё достоинство после неудачного эксперимента с заменой пиявок на слизняков для приготовления оборотного зелья. — Ещё одно слово, и я насылаю на тебя гадюк, — предупреждает она, хищно прищурив глаза. — Не забывай, дорогуша: я говорю на парселтанге. — Не ты одна, — Рэймсс — выходец из семьи потомственных тёмных магов; его старший брат Реммао в своё время был лучшим на змеином факультете и сейчас преподавал зельеварение. Его авторитет был неотрицаем, но разве Эве кто-то может указывать следить за языком? — И кстати, Ливий глаз с тебя не сводит с того момента, как ты пришла. Мы хоть и круты как вареные яйца, но будь с ним осторожна — он старше тебя на два курса и целую ступень эволюции. Эва шипит рассерженной кошкой (или всё же змеёй?), а Рэйм тут же со смехом тушуется и в качестве примирения предлагает «пропустить по бокальчику изысканного маггловского виноградного пива». Дию такое предложение более чем устраивает, несмотря на эти идиотские маггловские метафоры, и она мёртвой хваткой вгрызается в руку слизеринца и тащит к столикам со спиртным и закусками. Эве ничего не остаётся, как поползти за ними. Но как только они исчезают в толпе, волосы на её загривке встают дыбом. Она обводит взглядом зал Тайной комнаты: многие, уже знатно выпив, вылезли в самый центр импровизированного танцпола, демонстрируя шаманские танцы, кто-то развалился на диванах, и, судя по мягким вибрациям в воздухе, настроены пока все мирно, а значит, основная часть ещё в трезвом уме. Эва концентрируется на удаляющихся друзьях и совсем не ощущает приближающегося энергетического сгустка со спины. Может, просто оттого что эта энергия общается с миром такой же частотой, что и её собственная. — Вот и госпожа явилась, — Ливий стоит с бокалом бордово-красного напитка, оперевшись бедром о стол и по-хозяйски скрестив руки, и из его корично-карих глаз, похоже, вместе с последними каплями трезвости выползают бесы. Он одаривает слизеринку прищуренным внимательным взглядом. — Тогда почему ты всё ещё не на коленях? — парирует она, тем не менее, удерживая пуффендуйца на расстоянии нескольких шагов — на случай, если староста барсучьего факультета не в настроении, и придётся спасаться бегством. Ливий выгибает бровь: похоже, кое-кто потерял страх и совесть. Его корично-карие глаза темнеют, на радужке скачут медовые отблески от свеч, точно пляшущие демоны. Он смотрит на слизеринку безотрывно, словно пытается впечатать в память её образ: у Эвы изящные пальцы, лисьи (хитрющие-хитрющие) глаза, костлявые локти и плечи; она соткана из запаха перечной мяты и полыни, засушенных цветков жасмина, потерянных между исписанными страницами, и точечных клякс от чернил на рукавах белоснежных рубашек с рюшами — того, что особенно делает её не похожей на чистоплотных слизеринцев. Ну что же, посмотрим, кто кого: пуффендуйское упорство или слизеринская хитрость. — Хочешь, чтобы я упал к твоим ногам прямо здесь? — будто бы удивлённо спрашивает он, сверкая глазами. Между ними всего полтора метра, но присутствие пуффендуйца ощущается всеми рецепторами так отчётливо, что оно буквально душит, опьяняет, поглощает. Перейти дорогу Ливию посмеет только тупой. Эва успешно практикует невербальную магию и отлично владеет боевой, но потомственный маг, который, если верить слухам, умеет варить не только лучшие снадобья, но и опаснейшие яды, да ещё и по праву считается лучшим дуэлянтом не только на потоке, но и среди старост — это вам не шутки. А ещё Ливий знает одну ужасную тайну, которую до недавнего времени Эва так умело скрывала, и это ничуть не облегчает её положения. — Чёрт возьми, Ливий, прекрати! — выдыхает она, когда староста начинает мягкой барсучьей поступью приближаться к ней, заходя за спину; за ним шлейфом тянется запах шафрана, диких роз и малины. — У меня от тебя мурашки. — Я знаю, — низко мурлычет Ливий, наклоняясь вперёд, чтобы прошептать. — Угадаешь, как я дальше буду действовать? — Мне на нервы, — она шипит загнанной в угол коброй. Но даже если Эва — королевская кобра, то Ливий — медоед, ничуть не чувствительный к её яду. — Ладно, остынь, милая госпожа, — губы старшего расползаются в довольной ухмылке. Взгляд Ливия тяжёлый, вязкий, глубокий, и Эве чудится, что он гипнотизирует её, зачаровывает, затягивает на самое дно — туда, где ошалело танцуют черти. Эва встряхивает головой, гремя серьгами, и закатывает глаза. Мягкий свет ламп и стоящих в парящих свечей золотыми искрами отражается от зеркал и стеклянных бокалов; в холле пахнет въедливым запахом сладких духов и сигаретным дымом, который уже въелся в мебельную обивку и картины на стенах. Ливий никуда не уходит — остаётся рядом. Эва двигается к нему на шаг ближе и осматривает его элегантный мягкий профиль — под стать чистокровному волшебнику, — вьющиеся каштановые волосы, аристократичный нос и длинные тонкие пальцы, держащие бокал с вином; по мнению Эвы (которое не может быть неправильным), Ливий похож на самую утончённую и изысканную скульптуру эпохи Ренессанса. — Эва, — Ливий вдруг поворачивается к ней, его медово-карие глаза мгновенно хватают её в цепкую ловушку, — не хочешь можжевеловый чай? Что переводится как «пошли искать лекарственные травы где-нибудь в глубине Запретного леса». Да, это однозначно то, чего так жаждала и так опасалась Эва. Она понимает, какие могут быть последствия, но не может противиться — чарующий взгляд Ливия может заставить звёзды взорваться и пролиться на землю серебряным дождём. Поэтому она почти сразу же соглашается. Но делает вид, что ей очень кстати нужно собрать и засушить новые связки птичьей гречихи для особого задания от Реммао. Ливий знает, что это — последняя причина, но молчит, слегка улыбаясь уголками губ.

[🐍🌿🫐]

На болоте около границы Запретного леса с каким-то лугом сыро и холодно, откуда-то со стороны, из камышей, доносится тихое кваканье лягушек, которое не стихает ни на минуту, даже когда слышится хлюпанье мокрой, спутавшейся в клочки травы. Поверхность мутно-зелёной воды усыпана широкими листьями водяных лилий, мшистыми корягами и даже полуразрушенным скелетом то ли кабана, то ли оленя, застрявшем в скоплениях спутанной тины и веток. По линии берега выглядывают заросли остролиста; в воздухе искорками мелькают светлячки, напоминающие осколки солнечных лучей своими горящими брюшками. Пуффендуец прислушивается, замедляя шаг. Было бы неплохо не наткнуться на какую-либо нечисть вроде кентавров или тех же туманников, а то впечатлительную Эву удар хватит. Поэтому он как бы невзначай берёт её за руку, на что слизеринка удивлённо таращит глаза, однако не протестует (дают — бери, и так далее). — Мы почти пришли, — вдруг говорит он, осматривая коряги, и зачем-то поясняет, — я бывал здесь пару раз, когда искал кое-какие травы для заживляющих мазей. Эва запоздало кивает, зачарованно оглядываясь по сторонам. Лягушки всё так же тихо квакают, наполняя болотистую местность своими пениями. Постепенно зажигаются голубовато-белые шарообразные всполохи, словно парящие над торфяным болотом, — это появляются блуждающие огоньки, указывающие путь в сгущающихся сумерках. Что-то неуловимо-волшебное витает в пропитанном влажной древесиной воздухе. Пушистые ветви елей начинают плотно сдвигаться в непроходимые заросли, закрывая вход в самую чащу, откуда доносится только тихий свист ветра, что петляет меж стволов. Туман медленно оседает густым молоком на заросли папоротника; их рассечённые листья будто поглощают белёсую вечернюю дымку. Пахнет влагой, трясинной брусникой и ночью — Эва хочет впитать в себя эти запахи, надышаться ими до покалывания в ноздрях. Где-то рядом тихо взлетает птица, хлопая крыльями, и тишина, тягучая и властная, вновь овладевает лесом. Лишь где-то вдали всё так же почти неслышно завывают бестелесные духи леса, что прячутся в сплетениях веток и полупустых сгнивших брёвнах, заросших мхом, лишайником и кучкой грибов с высокими ножками. Неожиданно лес словно редеет, лохматые ветви деревьев раздвигаются, как театральный занавес, и путники выходят поляну, посреди которой цветёт пахнущее сахарной патокой нежно-лиловое вересковое море. Радостный Ливий достаёт слегка влажный хлопковый платок и аккуратно сворачивает в него собранные соцветия, пока Эва стоит около можжевеловых кустов на кромке поляны. Она срезает несколько ветвей для чая перочинным ножиком и задумчиво разглядывает упавшие с них шишечки и барсучьи следы под подошвами ботинок. — Ты знала, что из вереска получается невообразимо вкусный мёд? — слышится спокойный и тягучий голос Ливия. Он сам по себе медовый — ласковый, нежный, как весеннее солнце, растапливающее замёрзшие куски льда над холмами; сахарный и мягкий, как сливочные ириски, запитые тёплым молоком. — Я люблю мёд, — признаётся Эва. Его глаза — жидкое золото, пойманные светлячки и самый сладкий цветочный мёд. — А я люблю тебя. Воздух выбивает из груди так порывисто, как будто гиппогриф взмахнул грузными крыльями, ураганом подняв тучу пыли. Но этот ураган тут же стихает, оставляя после себя только волнами накатывающую нежность — взгляд у Ливия серьёзный. А сердце Эвы — на секунду замеревшее. Медоед и змея, упрямый пуффендуец и хитрая слизеринка. Он — горящий на солнце янтарь, она — горный хрусталь, освещённый луной. Был ли у них шанс быть вместе в их прошлых воплощениях? Эва не знает. Но она даёт себе слово не упустить его и возвращает чуть слышное, смешавшееся с шелестом лилового вереска: «Я тоже люблю тебя». В глазах Эвы отражаются ребристые верхушки сосен, пронзающие звёздное ночное небо, и его жёлтый пуффендуйский галстук. В глазах Ливия отражается Эва и её такие же как у него золотисто-карие (отнюдь не змеиные) глаза.