Цвета пепла

      Он стоял на коленях в пустой комнате с высокими потолками, занавешенными шторами и выключенным светом и дрожащими руками зажигал спички, подставляя робкое и несмелое пламя к беззащитным листам бумаги. Лицо мужчины блестело от слёз, хриплые всхлипы в перемешку с кашлем вырывались из горла, из лёгких, из чего-то там, глубоко внутри, а руки дрожали. Бумага, такая беззащитная, невинная, преисполнившись в агонии, умирала в красно-жёлтом трепещущем аду. Начиная с краёв, листы обугливались и беспомощно тлели, сначала чернели, а затем отпадали, распадаясь на пласты, оставляя только горсть серого пепла, так напоминавшего простую пыль. И только сгоревшая невинность изуродованных пламенем текстов уже печально пребывала где-то в раю, которого порочным, грешным людям не увидеть. Возможно, рая достигают только так. Так — то есть сгорая, истлевая, прогорая до мелчайшего пепла.       Сейчас ему хотелось сжечь далеко не один роман, как мастер, как Николай Гоголь, как Достоевский, как Булгаков, как Набоков, как Пожарный, в конце концов, нет, ему хотелось сжечь куда больше — едва ли не поместье, как Дубровский.       Что же тут происходит? Ну, для начала поясню, что этот всхлипывающий мужчина, который сейчас своими слезами заливает пепел от сгоревших текстов собственного производства — это Эдгар Аллан По. Если у него сейчас спросить, что случилось, то он вряд ли сможет ответить. Очевидно одно — причина есть.       Он взял свой блокнот в обложке из чёрной кожи, который ранее, в "Гильдии", ему подарил его коллега, с которым они почти не общались, что не удивительно, Джон Стейнбек, которому, в свою очередь, подарили этот блокнот на какую-то дату, но самому ему этот блокнот не был нужен. Вот так вот всё запутанно. Зато Эдгару этот блокнот пригодился: он записывал в нём все мимолётные идеи описания чего-либо, все внезапно пришедшие в голову концепты и сюжетные повороты. Но сейчас он раскрыл блокнот и вырвал несколько страниц и поднёс новую зажжённую спичку к краям бумаги и вновь поджёг. Листы с текстом, схемами и набросками становились сначала печально-чёрного, а затем и вовсе мертвенно-серого цвета, и тонкие пластинки пепла распадались на куски, напоминающие хрупкие, слишком хрупкие и беспомощные, слишком невинные лепестки каких‐то чудесных, серых цветов, которые рассыпались на несчастный, безвольный тлен, пыль, прах. Прах текстов, прах надежд, прах мыслей и прах своих чувств и переживаний. Бумага сгорела, слегка обпалив пальцы писателя, но он лишь вырвал ещё несколько страниц, и вновь поджёг. Комната, пахнущая ароматизатором с лавандой, наполнилась запахом сгоревших спичек и бумаги, от которого неприятно чесался нос. Аллан продолжал вырывать листы из блокнота, жечь их, оставлять на ногах небольшие ожоги от упавших на них ещё горячих спичек, а на кончиках пальцев от сгоревшей бумаги. По его бледным щекам текли слёзы, солёные, как кровь, которую он слизывал с искусанных губ, но у слёз привкус совершенно другой. Он неловко чихнул, и пепел от бумаги разлетелся по полу. Наконец, вдоволь нарыдавшись, он лёг на пол, свернувшись и поджав угловатые колени к лицу. Он замёрз и у него всё болело, но никакого желания подниматься на кровать не было. И, лёжа прямо перед горсткой пепла и почти опустевшим блокнотом, он уснул.       Рампо пришёл с работы, и его встретила тишина. А потом мягкий "топ-топ-топ" енотовых лапок. Карл, питомец писателя, приветственно кивнул детективу, коим Рампо Эдогава являлся, махнул хвостом и ушёл обратно на кухню, где развалился на диване. Ну, хотя бы поздоровался.       Но, эй, чего-то тут не хватает. Вернее кого-то. Самого писателя. Вряд ли он куда-то вышел: Аллан обычно сидит дома, а если выходит в поисках вдохновения, то либо с Рампо, либо ночью, которая потихоньку подкрадывалась, но ещё не наступила. Огласив дом звонким "Я дома!", но не получив ответа, Эдогава оставил пакеты с продуктами на кухне, чем потревожил сонного енота и пошёл в их с писателем совместную спальню, и увидел... Ну, скажем так, ничего хорошего. Если конкретнее, то он увидел своего парня, который лежал на полу рядом с кроватью перед горсткой пепла, один из его любимых блокнотов валялся бумагой вниз где-то в стороне, а сам же писатель свернулся и спал, используя вместо подушки руку. Рампо, конечно, не сразу понял, что к чему, даже будучи настоящим гением со сверхдедукцией, но торопливо подошёл к возлюбленному и сел перед ним на корточки, слегка тряся его за плечо, а другой рукой гладя по голове.       — Эй, Эдди, что случилось?       Они уже давно переросли этап в отношениях, когда называли друг друга "Эдогава-сан" и "По-кун". Теперь Аллан обращался к нему просто "Рампо", как принято в Америке обращаться к близким людям. Коротко и просто, и без всяких глупых суффиксов. А возлюбленный называл его теперь по имени, которое мило сократил, и писателя это прозвище полностью удовлетворяло.       Эдгар, собственно, никак не отреагировал. Эдогаве это, естественно, не понравилось, и он поднял его, оперев спящего на кровать и слегка похлопав по щекам, только сейчас заметив, какие они горячие. В ответ на это Аллан издал измученный стон и с обречённым видом потёр обожжённой рукой лицо и "ойкнув" от касания обожжённых подушечек пальцев. На его щеке остались крошки мягкого пепла. Увидев перед собой Рампо, он вспомнил о том, что произошло, и слёзы вновь заблестели в уголках глаз.       — Эдди, боже мой, да у тебя температура высокая! Ты чего на полу вообще спишь, балбес? Поднимайся, поднимайся, давай. — Он приобнял его за плечи и помог подняться на кровать.       — Рампо... я...       — Твою ж налево, что у тебя с руками?! — Детектив нежно взял его ладонь и начал рассматривать обожжённые пальцы, покрасневшие и немного воспалённые от ожогов. — Тут пахнет так, как будто кого-то сожгли, спички валяются, на полу пепел, и ты весь в пепле! — Он обнял своего парня, уткнувшись тёплой щекой в его горячую шею. — Эдди, расскажи, что произошло! Я переживаю!       Писатель прижал его к себе, по прежнему сидя на кровати, всё ещё чувствуя себя просто ужасно. В добавок к жуткой головной боли, ознобу, тошноте и ломоте, боли во всём теле, особенно где-то в лёгких, в шее и спине... да, в добавок к этому всему в горле застряла то ли обида и горечь, то ли сдавленный кашель, воздух в комнате обжигал открытые глаза, а пальцы и колени теперь отдавали неприятной, вяжущей болью от небольших ожогов, да и вообще лицо после плача опухло немного. Он лёг на кровать, чтобы утихомирить боль в спине и подтянул к себе холодное одеяло.       — Я лёг заболевающим, а проснулся больным...       Рампо только сел рядом с ним, убирая волосы с его лица и заметив набежавшие слёзы. Он нежно гладил своего парня по горячему лицу.       — Эдди, солнце моё, ты правда болен. Но, ради всего святого, расскажи, что тут произошло.       — Я... я отнёс свою работу в редакцию... мой новый роман, над которым я работал... работал... так много времени... А он... — его прервал кашель, достаточно сильный, чтобы заставить писателя согнуться напополам в приступе кашля, лёжа на кровати. Рампо успокаивающими движениями продолжил поглаживать партнёра по лицу, волосам и горячей шее.       — Отказал в печати? — Высказал своё предположение тот. Аллан лишь всхлипнул, прильнув к его тёплой руке.       — Мало того, что отказал в печати... он... он сходу всё раскритиковал, сказал, что раньше я писал лучше... что... что в этот раз я не, — и вновь кашель, — я не старался... и что этому роману место в Летейской библиотеке... — Он уткнулся лицом в ладонь Рампо, оставляя на ней свои слёзы.       — И ты решил сжечь свой роман? Это жестоко, он не должен был так говорить. Ну же, солнышко, не переживай ты так из-за этого редактора, он просто идиот, ты же знаешь, они там все идиоты... Ты старался, я знаю, ты молодец. — Детектив что-то успокаивающе бормотал, всё ещё гладя писателя по щекам, по шее, по тёмным, кудрявым волосам. Его парень всё ещё всхлипывал, вздрагивал и содрогался в кашле.       Вот так вот с ним бывает, он очень остро реагирует на критику своих романов, над которыми так долго старался. Он ведь романтист, он ведь такой чувствительный. Ему ведь так нужно, чтобы его хвалили, чтобы говорили о том, какой он молодец... он ведь совсем как ребёнок, который хочет, чтобы его любили. Рампо понял это, когда достаточно времени провёл с ним.       — Ну, всё, всё, хватит плакать. Ты больной, уставший и оскорблённый. Давай я тебе жаропонижающее принесу? Я не уверен, нам нужно будет сходить с тобой в больницу чуть позже. Ты сейчас слишком слабый для этого, котёнок, но если тебе станет хуже, то не сомневайся, я притащу тебя в больницу или вызову врача на дом. Ты ж мой бедолага... В любом случае, тебе не будет лишним больше пить и отдыхать. И проветрить комнату, хоть немного... у тебя тут пахнет горелым. Ты в такой атмосфере никогда не выздоровеешь. Ну же, давай, успокавайся. — Голос Рампо был понимающим и утешающим. Он наклонился, чтобы поцеловать в горячий лоб больного писателя, вытер пальцами слёзы с его лица и встал с кровати, чтобы принести тому лекарство.       Надо сказать, детектив никогда ни о ком не заботился. Он сам как ребёнок, о котором надо заботиться, но его парень... это отдельная история. Он хотел о нём заботиться, хотел показать ему всю свою любовь, на которую он только способен, хотел показать, как тот ему дорог. Они прошли долгий путь, занявший много лет: сначала соперники, потом друзья, а потом и возлюбленные. И, кажется, Эдгар был единственным, о ком Рампо хотел заботиться, и когда нужно, он умел это делать.       Писатель же, в свою очередь, хотел бы сейчас возразить, мол, "не стоит беспокоиться, больница не нужна, и вообще само пройдёт", но ужасное самочувствие не давало возразить. Ему первое время было ужасно неловко, когда Рампо о нём заботился, но потом привык понемногу. Он, в свою очередь, заботился о нём также. Они просто заботились друг о друге и любили друг друга, так нежно, сладко, но не приторно, так аккуратно, осторожно, чтобы случайно не разрушить нечто такое хрупкое, почти стеклянное, что есть между ними. Они просто любили друг друга, за всё на свете, и при этом просто так, ни за что.       Пациентом, между прочим, Аллан был пациентом послушным и неконфликтным, особенно, когда Рампо то и дело нежно касался его щёк и лба, бережно наносил на обожжённые подушечки пальцев заживляющий крем, или с ложечки поил лекарством. Да, Эдогава — детектив, а не доктор, как Йосано, но он достаточно ответственно подходил к вопросу о здоровье его любимого, которое и без того было не лучшим.       Он спал с ним в одной постели, будто совершенно не боялся заразиться, и то и дело ласково касался его лица или волос. Вот и сейчас, ночью, он нежными движениями убрал чёлку с лица Эдгара, заглядывая прямо в душу, касаясь кончиками пальцев синяков под глазами.       — У тебя красивые глаза, я уже говорил тебе это?       — Ничего красивого. И разрез какой-то странный, и цвет такой... противно-пыльный.       — И ничего этот цвет не противный и не пыльный, — строго возразил Рампо.       — И какой же тогда?       — У тебя глаза... цвета пепла.       — Пепла?       — Да. Как то, что осталось от твоего сгоревшего романа. Цвета пепла от сгоревших рукописей.       — Рукописи не горят, ты разве не знал?       — Тогда цвета пепла от каких-нибудь нежных цветов. Роз, например.       — Нет, "пепел розы" — это оттенок розового цвета. Приглушённый и немного пыльный.       — Правда?       — Правда, правда. Я же архитектором в "Гильдии" не просто так работал, я оканчивал художественное училище.       — Ладно... а есть цвет "пепел лаванды"?       — Такого я не знаю.       — Тогда у тебя глаза цвета пепла лаванды. — Рампо мягко улыбнулся и отпустил возлюбленного.       — Как скажешь. Значит, цвета пепла.