Судьба с крыльями.

      Штаб-квартира «Бриллиантовой руки» больше не напоминала отлаженный банковский холдинг. Она стала бункером. Воздух был густ от невысказанных обвинений, страха и тяжёлого, затхлого запаха старой власти. Вездесущие «огранщики» сновали по коридорам с неестественной поспешностью, избегая встречаться глазами. Раскол витал в воздухе, осязаемый, как предгрозовая тишина.       Риккардо вошёл в кабинет дяди без стука. Он прошёл этот путь, опираясь на трость – не из-за слабости, а чтобы скрыть остаточную хромоту и давить на психику. Каждый удар набалдашника о каменный пол отдавался в тишине прихожей, как отсчёт последних секунд перед взрывом.       Дон Марио сидел за своим громадным столом, но не работал. Он смотрел в окно, где серый свет дня с трудом пробивался сквозь тяжёлые шторы. В руках он сжимал пустой бокал для коньяка. Он постарел за эти недели. Не физически – поза оставалась прямой, костюм безупречным. Но в нём появилась какая-то выцветшая, музейная хрупкость. – Дядя, – голос Риккардо был холодным, ровным, без тени почтительности, которую он демонстрировал раньше. Марио медленно повернул голову. Его взгляд, когда-то такой же пронзительный, теперь казался мутным, затуманенным подозрением и усталостью. – Риккардо. – Он произнёс имя без интонации, просто констатируя факт. – Врачи говорят, тебе повезло. – Врачам платят за то, чтобы они говорили то, что от них хотят услышать, – парировал Риккардо, опускаясь в кресло напротив без приглашения. Его движение было немного скованным, и он видел, как по лицу дяди скользнуло удовлетворение – слабость племянника его успокаивала. Пусть думает так, – промелькнуло у Риккардо. Пусть недооценивает. – Где ты был? – спросил Марио, наливая себе коньяк. Риккардо он не предложил. – Выживал. Пока ты делил мои каналы между Сильвано и Бенедетто.       Старый дон вздрогнул, но лицо сохранило непроницаемость. – Бизнес не терпит вакуума. Ты исчез. Мы не знали, жив ли ты. Долг перед организацией… – Долг? – Риккардо усмехнулся коротко, сухо. – Твой долг был искать того, кто стрелял в твоего наследника. А ты вместо этого искал, как бы побыстрее стереть меня из бухгалтерских книг.       Марио ударил кулаком по столу. Бокал подпрыгнул. – Не смей говорить со мной в таком тоне! Я строил эту империю, когда ты ещё ползал в пелёнках! Ты думаешь, ты незаменим? Ты – инструмент! Острый, опасный, но всего лишь инструмент! А инструменты ломаются, и их меняют!       Тишина, повисшая после этих слов, была ледяной. Риккардо не дрогнул. Он ждал этого. Ждал, когда маска семейной лояльности окончательно спадет. – Хорошо, – тихо сказал он. – Значит, так. Значит, я для тебя – сломанный инструмент. А кто тогда пытался меня сломать? Кто знал о той встрече в промзоне? Очень узкий круг, дядя. Очень.       Марио побледнел. В его глазах мелькнуло что-то – не вина, а животный, первобытный страх. – Ты что, смеешь предполагать… – Я не предполагаю. Я знаю, что это был не Пик. У него другой почерк. Более грубый. Это был кто-то другой. Кто-то, кто играет в свою игру на нашем поле. И он пришел ко мне, дядя. Предложил сделку. Убрать тебя. Поставить меня. Под его началом. Марио замер, его рука с бокалом дрожала. Страх в его глазах сменился ужасом и яростью. – Лжешь! Ты хочешь столкнуть меня лбами с призраком, чтобы самому выйти сухим из воды! – Он назвал тебя «устаревшим алгоритмом», – продолжил Риккардо, наслаждаясь эффектом. – Он сказал, что твоя эпоха закончилась. Что семья, честь, клан – это атавизм. Он строит сеть. Безликую, эффективную. И мы с тобой – всего лишь мусор, который нужно переработать или утилизировать.       Риккардо встал, опираясь на трость. Он подошёл к окну, спиной к дяде. – Он стрелял в меня, чтобы дестабилизировать нас. И он преуспел. Ты бросился делить наследство, я выживал и копил злость. Раскол – это то, чего он хотел. Раздробленные, мы слабы. А слабых поглощают.       За его спиной послышался тяжёлый, хриплый вздох. – Что… что он хочет? – Всё, – обернулся Риккардо. Его лицо было каменным. – Контроль над портами, над финансовыми потоками, над информацией. Он не воюет за территорию. Он воюет за систему. Нашу систему он хочет стереть и построить свою. И первым шагом было убрать меня – самого опасного для него элемента внутри «Бриллиантов», потому что я мыслю так же хладнокровно, как он. А вторым… будет убрать тебя. Потому что ты – символ старого мира. Мира, который он презирает.       Марио опустил голову в ладони. В этот момент он выглядел не грозным доном, а сломленным, напуганным стариком. – Что нам делать? – вопрос прозвучал почти шёпотом, признание поражения. – Нам? – Риккардо усмехнулся. – Ты же сказал, я сломанный инструмент. – Риккардо… – в голосе Марио впервые за много лет прозвучала не власть, а мольба. – Это наша семья. Наше дело. – Наше дело сейчас висит на волоске. И наша «семья» дала трещину, в которую тут же пролезла чума, – жёстко парировал Риккардо. Но он видел, что достиг цели. Страх объединил сильнее, чем любые узы крови. – У нас есть два варианта. Первый – продолжать грызться, пока этот Призрак не подомнёт под себя всё, что мы строили. Второй – временное перемирие. Чтобы вычислить и уничтожить его. – Перемирие с тобой? – Марио поднял голову, в его глазах снова вспыхнула искра старой подозрительности. – Нет. Перемирие с реальностью, – холодно сказал Риккардо. – Я буду вести свою игру. Ты – свою. Но мы перестаём вставлять друг другу палки в колёса. И мы обмениваемся информацией о нём. Ты даёшь мне доступ к архивам по всем странным, «неудачным» сделкам за последний год. А я… я найду его. И когда найду, ты отдашь мне все каналы, которые забрал. И признаешь меня единственным наследником. Безоговорочно.       Это была не просьба. Это был ультиматум. Последняя ставка в игре, где оба проигрывали.       Марио долго смотрел на племянника, ища в его лице хоть тень прежней почтительности, хоть намёк на ту семейную связь, которой так гордился. Он не нашёл ничего. Только холодную сталь решимости и бездонную, ледяную ярость. – Хорошо, – выдохнул он наконец. – Архивы твои. Но если ты провалишься… – Тогда тебе уже будет всё равно, дядя, – закончил за него Риккардо. – Потому что он придёт за тобой следующим. И у него не будет таких сентиментов, как у меня.       Он развернулся и вышел, его шаги, отбиваемые тростью, снова застучали по коридору, но теперь они звучали не как отсчёт времени, а как мерный шаг полководца, ведущего свою армию на невидимого врага.       А Дон Марио остался сидеть в полумраке кабинета, сжимая в дрожащих пальцах пустой бокал, и глядя в пустоту. Его империя, выстроенная на деньгах, страхе и рациональном расчёте, дала сбой. Иррациональное, в лице таинственного Призрака, вторглось в его идеальный мир. И единственным, кто говорил с этим иррациональным на одном языке, оказался тот, кого он сам чуть не списал со счетов. Впервые за долгие годы Марио почувствовал, как почва уходит из-под ног. И единственной опорой в этом падении был тот, кого он боялся больше любого врага – его собственный, выкованный в ненависти и амбициях, племянник.