One day

— Мы можем поговорить после? Я напишу тебе. Последнюю фразу Бакуго выкрикнул на ходу, натягивая халат. Силой толкнув дверь, Кацуки оказался на лестничной площадке четвёртого этажа. Нельзя терять ни минуты, к тому же лифты могут быть заняты. В голове мысли спутались в конгломерат безумия. Сознанием он ещё в той дежурке, с ней. На коже ещё ощущались её поцелуи и прикосновения. Внизу живота ещё тянуло, но возбуждение сходило на нет стоило задуматься о предстоящем потоке пострадавших. Перепрыгивая через пару ступенек, он размышлял над тем, что она почти назвала его Кацуки. Как может быть так тепло в груди всего лишь от одного упоминания имени? И тогда, в тёмной комнате, ему стало вдруг обидно, что Тодороки одёрнула себя и не договорила его имя полностью. Кацуки обязательно скажет Шото, о чём размышлял последнюю неделю, ибо так дальше продолжаться не могло. Это пора было прекращать. Он уже направлялся к регистратуре, как услышал низкий голос заведующего отделения Айзавы Шоты. — Внимание, — громко обратился Айзава, — ожидаем массовую травму. Грузовик столкнулся с общественным автобусом. Сообщили о пяти тяжёлых и десяти лёгких. Готовьте инфузоры с физраствором. Сообщите в банк крови и в оперблок. Перенесите или отмените несрочные операции, выпишите всех нетяжелых пациентов или переведите в другие отделения, так как нам нужны койки. Живее, народ, у нас десять минут. Стоило Айзаве закончить свою речь, и все, как по команде, начали подготовку: оборудование, переносные установки, медикаменты, наборы. Всё в приёмном отделении работало как часы. И этому способствовала сплоченная работа медперсонала. Бакуго чуть не столкнулся с медсестрой, в руках которой была коробка с медикаментами, но вовремя успел увернуться. За стойкой регистратуры он заметил Киришиму. Тот просматривал карты больных, подписывал и убирал их под стойку. — Ну что, есть подробности? — спросил Кацуки, подходя к Эйджиро. — Только то, что к нам уже едут четыре скорые, — ответил ему Киришима. — Точнее пока что четыре. Киришима был хирургом-ортопедом и работал с Бакуго с самых первых дней. Даже больше: они дружили более двенадцати лет, с университетской скамьи. Прицепился как банный лист к жопе на первом курсе и не отлипал по сей день. Они жили в одном общежитии, а потом учились вместе в ординатуре и теперь работают в одном отделении. Хоть Кацуки и под дулом пистолета ни за что не признался, что считал Эйджиро другом, а произнести вслух, что считал того хорошим врачом, которому можно было доверить пациента и свою жизнь тоже – вовсе смерти подобно. — Стетоскоп тут не видел? — Кацуки огляделся по сторонам. — Хрен знает, где я свой оставил. Бакуго напрягал голову, пытаясь вспомнить, где же оставил стетоскоп. Он очень надеялся, что инструмент не лежит себе одиноко в дежурке. В голове против воли возникали образы Тодороки во мраке дежурки. Он потряс головой, чтобы отогнать мысли. Нужно подумать о чём-нибудь другом – о чём угодно. Если какой-то хрен будет разгуливать с его стетоскопом на шее, то Кацуки найдёт этого бессмертного и им же придушит. Даже не пощадит. Ибо дорого вещь стоила. — Одолжишь мне свой, — Кацуки одним движением стянул с шеи Эйджиро стетоскоп, тот даже не сопротивлялся, и накинул на себя. — Всё равно я первую травму заберу. — Это был приказ или просьба? — с усмешкой спросил Эйджиро. Кацуки цокнул языком вместо ответа, достал из кармана халата телефон и набрал номер операционной. На второй гудок ему ответил женский голос. — Это Доктор Бакуго, у меня через час в первой диагностическая лапаротомия пациента из четыреста седьмой палаты, — он вслушивался в голос на той стороне, после продолжил: — Ага, отмените и следующую тоже. Киришима повернулся к Бакуго и оглядел того с ног до головы. Тот зажал телефон плечом и что-то быстро записывал в картах, при этом успевая отвечать операционной сестре на том конце провода. Бакуго Кацуки и его неотъемлемая многозадачность. Даже немного пугало это зрелище. Но что-то в его образе было другим, нежели пару часов назад: легкий намёк на румянец, искусанные губы, взлохмаченные волосы, мятый халат. Обычно Кацуки при каждом удобном случае ругал Эйджиро за неподобающий внешний вид. Киришима не мог не заинтересоваться. Но он ничего не скажет вслух, поскольку не его дело, с кем спит Бакуго. Но любопытство всё же одолевало. Ему до смерти любопытно: с кем его лучший друг прятался по тёмным углам, и почему Кацуки с ним не поделился подробностями личной жизни. А ведь они, как те самые подружки-сплетницы, обсуждали всех и вся. Кто же эта особа? Может та новый врач из патологии с длиннющими ногами? А может медсестра из дерматологии с огромной задницей? А может Кацуки вовсе переключился на парней, поэтому и скрытничает? — На тебе хирургичка одета шиворот-навыворот, — ехидно заметил Киришима. Бакуго на автомате посмотрел вниз, проверяя, и увидел, что двух больших карманов нет: они остались внутри. Он похлопал себя по карманам штанов, чтобы удостовериться на месте ли пробники и презервативы. Не хватало ещё вывалить добро перед Эйджиро. Кацуки во век от его вопросов не отделается. — Надета, болван, — огрызнулся он. — Такое бывает, когда приходится одеваться в темноте. — А почему ты одевался в темноте? — с нажимом спросил Киришима. — Потому что я спал. — Но с кем? Бакуго бросил грозный взгляд на него исподлобья, но Киришима этого не заметил, потому что его взгляд был прикован к Яойрозу, которая шла по коридору вместе с Тодороки. Если быть до конца честным, он сначала увидел её грудь, а уже потом лицо Момо. Будто бы кто-нибудь его за это пристыдил. Переведя взгляд на Шото, он подметил, что на ней зелёная форма – форма хирургов. — А почему на Тодороки зелёная форма, у неё же вроде синяя? — всё не унимался Эйджиро. — И вообще, она же ушла час назад. Кацуки чуть не сломал пополам ручку и не уронил телефон, что прижимал плечом к уху. — Заглохни ты ради всего святого, — сквозь зубы проговорил он. — Заняться нечем, что ли? Эйджиро только хмыкнул: обычное злобное поведение Бакуго, ничего удивительного. К тому же, за столько лет он привык улавливать изменения в голосе Бакуго либо в действиях. Сейчас у диалога был подтекст "Не лезь, а то пожалеешь!". Киришима опредёленно попал в цель. Осталось только выяснить: цель Момо или Шото. В любом случае, вкус у Бакуго отменный, поскольку обе девушки умы, невероятно красивы и сильны. Продолжить выпытывающий диалог не дал грохот открывающейся входной двери отделения и голос: — У меня девочка трёх лет, — в поле зрения появился мужчина в форме пожарного. — Повреждений нет, только надышалась угарного газа. Слышны свистящие хрипы. — Я возьму, — Тодороки подбежала к мужчине и выхватила ребёнка с его рук. — Пойдём, малышка, я о тебе позабочусь. Бакуго проводил Тодороки взглядом, пока она не скрылась за дверью первой смотровой комнаты. Шото выглядела сосредоточенной и серьёзной. Ему сложно поверить, что девушка, которая сводила его с ума одними лишь руками, и врач, профессионал своего дела, один и тот же человек. Словно за десять минут она поменяла личность, превратившись в совсем другого человека. *** — Переведите его в послеоперационное и дайте кислород пятнадцать литров через маску, — говорил Кацуки и одновременно записывал свои назначения. — Проверяйте гематокрит каждые полчаса... Он заметил Шото стоящей по ту сторону двери с белым контейнером в руке. Завидев его, она помахала ему свободной рукой. — Упадёт ниже сорока — немедленно вызывайте. Не хочу допустить Шото... а то есть шока. — Да, доктор, — только и ответила медсестра, перехватила у него карту и спешно удалилась. Бакуго поспешил к Тодороки. Она отошла от двери, когда он открывал её. — Эй, ты чего тут? — обратился он к ней. — В приёмном уже закончила или заблудилась по пути в детское отделение? Она стояла перед ним в той одежде, в которой собиралась ехать домой сколько-там-часов-назад. В операционных нет окон, и стоило только довериться внутренним биоритмам, чтобы понять время суток. Шото улыбнулась на его шутку. Похоже не всё ещё для него потеряно. — Там всё вернулось на круги своя, так что мне пора бежать. И так переработка в шесть часов, — сказала она, а затем, словно вспомнила, что держит в руках, протянула ему контейнер. — Я подумала, что тебе ещё работать, так что принесла обед из кафетерия. Тут рис и овощи. Кацуки на автомате протянул руку и взял контейнер с палочками сверху: ещё тёплый. Он замер, слова застряли в горле. Похоже, от постоянного пребывания в операционных с отсутствием нормальной вентиляции и в маске, у него крыша поехала. Иначе он никак не мог объяснить происходящее. Не то, чтобы ему раньше не приносили еды или кофе. Но раньше не было приятного трепета внутри на заботу о себе. — Что ж, мне пора, — Шото попятилась назад. — Айзава сказал до следующей смены не возвращаться. От него прозвучало как угроза, а не как напутствие, так что лучше мне не попадаться ему на глаза. Кацуки резко поднял голову и подался вперёд, хватая Тодороки за руку. — Погоди, Халфи, — он и сам не понял, зачем её остановил, тело отреагировало быстрее разума. — У меня ещё одна операция, но зато потом я сутки свободен, так что… — А приходи ко мне после? — предложила в ответ Шото и тем самым спасла его от позора, потому что Кацуки понятия не имел, что сказать. — Бомба будет тебе рада. Впрочем, она всем рада, кто тискает и кормит её. — Ага… то есть да, — слова не подавались. — Тогда я напишу, когда закончу. *** Кацуки уже был гостем в маленькой квартире Шото. В первый раз они ввалились посреди ночи, и не было времени разглядывать убранство дома: слишком был занят раздеванием и губами Тодороки. Казалось, что кровь перестала циркулировать в мозгу, обеспечивая выполнение стандартных функций, и вся прилила к члену. Во второй раз причиной напроситься к ней была медпредставитель, которая отчаянно флиртовала с ним, пока представляла супер-пупер-новейший препарат от всех болезней. Он понял это и развёл её на два бесплатных билета на конференцию по Вирус-ассоциированным опухолям. На конференцию они не попали, так как шведский стол их заинтересовал больше. Где ещё Кацуки и Шото могли бы поесть на халяву, набрать кучу бесплатных пробников препаратов, ручек, блокнотов? Кацуки даже выкрал неизвестно откуда белый халат с эмблемой фармкомпании и пачку перчаток. А Шото со стола стянула нетронутый шоколадный чизкейк и бутылку апельсинового сока. Потом они сбежали и съели на пару сладость в ближайшем парке на лавочке в окружении вечно голодных голубей. Вспоминая тот день, который был лучшим за последние годы, он искал возможностей повторить его снова. Повторить те же чувства, то же состояние рядом с ней: безмятежность, радость, нужность. Кацуки поднял руку и позвонил в дверь. Двух нажатий на звонок хватило, чтобы его сердце бешено застучало в груди, церковным колоколом отдавая в голове. Несколько минут ожидания казались ему вечностью. Он уже успел себя проклясть за то, что не предупредил её, как обещал. Ключ в замочной скважине прокрутился трижды и дверь открылась, явив миру Шото. — Бакуго, я пропустила твоё сообщение? — А я и не писал, — он стиснул в кулаке лямку рюкзака. — Ты меня впустишь или мне прямо здесь оправдываться? — Прости, конечно заходи, — Тодороки шире открыла дверь. — Только под ноги смотри. Бомба хоть и пухлая, но проворная. Кацуки вошёл в квартиру и в нос ударил запах бергамота и средства для стирки белья. Оставив рюкзак в коридоре и сняв кроссовки, он поплёлся за Шото на кухню, которая, по решению дизайнера, была отделена от гостиной барным столом. На диване лежал смятый плед, подушка с углублением для головы и парочка руководств по экстренной педиатрии. На экране телевизора приостановленное аниме. — Извини, что разбудил тебя, — начал Кацуки, усаживаясь на высокий барный стул. — Я на сверхзвуковой скорости вылетел из больницы. — Я не спала, просто лежала и пересматривала “Синюю тюрьму”, — Шото подошла к королеве этой кухни, ко вселенском благословении, к кофемашине. — Хочешь кофе? Он посмотрел на неё будто впервые, и вся подготовленная в машине речь напрочь вылетела из головы. В темноте дежурки и полумраке раздевалки он не замечал насколько она красива. Стояла перед ним не врач Тодороки, а Шото в смехотворно нелепых пижамных штанах с мультяшными лисятами и зелёной оверсайз футболке, на ногах тёплые на вид тапочки с ушками, а на голове чёрте что: её цветные волосы перемешались между собой и пару прядей выбились из высокого пучка на макушке. Шото настолько забавно выглядела, но её вид никоем образом не отпугивал Кацуки. Наоборот, у него в груди разлилось приятное ощущение дома и уюта, на что его уголки губ дёрнулись вверх. Он вмиг представил, как сбегает пораньше и возвращается после тяжёлой смены, а дома его встречает Тодороки в его толстовке и заключает в объятия, произнося “С возвращением” ему в шею, а об ногу пушистым бочком трётся Бомба. И в этих фантазиях Бакуго захотелось остаться, как можно дольше. Желательно навечно. — Хочу, — ответил он. Только вот на что́ это было утверждение: на вопрос Тодороки или на свои фантазии? Шото поставила перед ним прозрачную миску с цветными капсулами кофе. — Выбирай на свой вкус. Кацуки было глубоко всё равно, какое кофе пить, он собирал всю волю в кулак не для этого. Пора было уже расставить все точки и решить вопрос. Если не получится, будет хоть знать, что попытался. — Слушай, Тодороки, я тут подумал над тем, что мы периодически делаем, — он не поднимал взгляда, бесцельно перебирая цветные капсулы. — Не стану тянуть, в общем, я не хочу больше играть в “Анатомию страсти”, прятаться по тёмным углам, оглядываться постоянно нет ли поблизости свидетелей. Я устал от этой неопределённости. От воспроизведения заготовленной речи его оторвал звук удара керамической кружки о поверхность столешницы: Шото уронила, но не разбила посуду. Бакуго поднялся со стула и медленно подошёл к ней сбоку. — Если ты хочешь прекратить, то я пойму, — она вцепилась в кружку, словно намеревалась раздавить её силой. — Мы же обговорили всё на берегу. — Да, хочу прекратить, то есть нет, — его голос звучал раздраженно; он выхватил кружку и оставил в сторону. — Оставь ты в покое её и посмотри на меня, Шото. Я вообще-то пытаюсь тебе признаться в любви. Кацуки даже не представлял, что наступит момент, когда он будет признаваться в чувствах. Раньше ему виделось, что вся эта винильщина – пустая трата полезных человеческих ресурсов: времени, энергии, денег. По молодости он считал, что отношения не для него. Он часто с презрением спрашивал: для чего вообще нужны отношения? Чтобы восполнить свои потребности? Чтобы заботились и говорили какой Кацуки замечательный? Чтобы ждали в чистом доме и с ужином? Херня. Готовил он превосходно, даже получше некоторых девушек. В одобрениях и похвале не нуждался, с этим прекрасно справлялись пациенты, которые ему порой чуть ли не в ноги падали. К тому же идиллия всегда длится пару месяцев, а потом обязательно наступает рутина и девицы начинают выносить мозги. У них всех это что-то вроде хобби. А для секса существуют одноразовые перепихоны на любой поверхности, ну или на крайний случай, секс по дружбе. Отличное решение всех проблем, обе стороны будут довольны и удовлетворены. И так цинично было до момента, пока до него не дошло, что встречи с Шото из разовых превратились в постоянные. Что у него не было даже стремления провести ночь с другой. И ни с кем не было так комфортно, тепло и спокойно, как с Тодороки. Что разговоры с ней о пациентах или всякой фигне намного приятнее, чем одиночество. Она подняла на него ошарашенный взгляд, не веря услышанному. Бакуго смотрел ей в глаза и даже мог расслышать, как крутятся шестерёнки в светлой голове Тодороки, как она пыталась сложить два и два. — В любви? Мне? — Кто-то здесь есть ещё? — задал встречный вопрос Кацуки, не дав ей и слова вставить, он продолжил: — Ты мне нравишься. И я это понял, когда начал ждать момента столкнуться с тобой в коридоре или в кофейне. — Он накрыл её руку своей. — Когда у меня руки стали зудеть от того, что хотел прилюдно прикоснуться к тебе, взять за руку, тем самым показать, что вертел я это "по дружбе". Я считал секунды освобождения кабины лифта, чтобы прижать тебя к холодной стене и поцеловать. Так, чтобы губы болели. Каждый раз ловив себя на том, что высматривал Тодороки в толпе заурядностей и статистов, ему хотелось врезать самому себе. Он даже стал брать больше смен в приёмном, только чтобы поработать с ней. Ведь увидеть Шото в деле – это, как отдельный вид удовольствия. Поначалу, он отказывался принимать свою симпатию, задвигал мысли в дальний угол сознания. Ведь как мог Великий Бакуго Кацуки распустить нюни? А сейчас стоя рядом с девушкой, которая одним своим присутствием могла успокоить его; смотря в её глаза; подмечая, как появлялся румянец на веснушчатых щеках от каждого его слова, Кацуки осознал, что рискнул не зря. — Надеюсь, мне это не снится на том диване, а то будет обидно, — прошептала Тодороки, развернулась всем телом, обняла его за шею и жадно припала к его губам. — Достаточно болят? — спросила она оторвавшись от него. Теперь настал через Кацуки ошарашенно распахивать глаза. Он сильно, до хруста, обнял её в ответ. — Нет, не достаточно, нужно ещё. Кацуки подхватил Шото за бёдра, усадил на столешницу и поцеловал, страстно желая почувствовать вкус её губ. Она раздвинула ноги, притянула его к себе и обхватила ногами. Его руки медленно двигались вверх по бёдрам, пальцы скользнули под футболку, ласкали нежную кожу. Шото захихикала ему в губы от щекотки. На уровне груди обнаружилось, что на ней нет лифчика. И это снесло крышу окончательно. — Хочу так каждый день, — между поцелуями в губы, в щеки, шею признавался Кацуки. — Хочу быть с тобой. Хочу целовать тебя всегда и везде. Хочу, чтобы ты называла меня Кацуки. — Хочу и дальше рядом с тобой чувствовать себя живой, — подхватила его слова Шото. — Хочу, чтобы ты обнимал меня. Хочу, чтобы говорил, какая я красивая. Хочу, чтобы ты называл меня Шото. Бакуго подушечком большого пальца мягко провёл по её шраму вокруг левого глаза. Шото прекрасна. За тридцать лет на этой земле Кацуки повстречал множество красивых женщин, но ни одна из них не была даже близко так красива, как Шото, которая смотрела на него с нежностью, лаской и любовью. — Продолжим то, что мы начали в дежурке? — робко спросила Шото. Кацуки дважды повторять не нужно. Он приподнял Тодороки за бёдра, медленно развернулся и понёс её в спальню. Благо он уже там бывал и вполне ориентировался в слепую. По пути с Шото свалились тапки. Впрочем, какая разница, если одежда на эту ночь ей пока не нужна, как и ему. В это время Бомба мирно спала на рюкзаке Кацуки, опустив пушистый хвост на его кроссовки. Почему-то кошка точно была уверенна, что он не скоро уйдёт от её любимой хозяйки.