swim

      Тепло бывает только тогда, когда тебя понимают.       Годжо жил в ледяной пещере. У него лёд под кожей, лёд в глазах, лёд в груди — щербатый, острый, на сколах режется. Коснешься — рассечешь половину руки, но даже кровь этот лёд не впитает. Она будет шипеть и пузыриться, словно взаимодействует с каким-то химическим раствором.       Поэтому он и Эйдж — эффект Мейснера в чистом своём виде.       Словно вода и серная кислота. Словно сухой лёд и магний. Они — один большой и мощный взрыв. Отторжение. Их вроде как смешаешь вместе — но ничего из этого не выйдет.       Годжо никогда не требует от людей понимания. Потому что им это будет не в силу. Они не слабы, а просто недостаточно сильны, чтобы понять. По-настоящему. Так, чтобы согреть его, вытащить из ледяной пещеры навсегда.       — Твоя сила делает тебя не только особенным, но и одиноким, — говорит Эйдж однажды, лежа на берегу моря. Закатные лучи в её волосах путаются, снопами искр лижут кожу и брызгами оседают в мякоти радужки. — Запарное дело — быть сильнейшим.       — Ты считаешь, я не справлюсь? — лениво интересуется Годжо. Не то, чтобы ему было до этого дело. Но узнать мнение приставленной к нему девчонки всегда будет не лишним фактом. В который раз приставленной — а ему и не надоедает. Потому что Оона умеет держать его на расстоянии.       — Смотря, что ты подразумеваешь под словом «справиться». Пока что нет ни одного шамана или проклятого духа, который обошёл бы тебя в силе.       — Ты мне так льстишь?       — Факты констатирую, дурень. И я сказала «в силе», но вот в хитрости... Только этим можно тебя взять.       Еë по-кошачьи янтарные глаза впились в лицо Годжо.       — Думаешь, у кого-нибудь получится это сделать?       — Слишком много вопросов, Годжо Сатору. Я хочу плавать.       Она ускользала от него, когда он жаждал быть понятым хотя бы моментами. В отличие от многих, Эйдж избегала его — и он сам не знал, почему. Она была неглупой, красивой, мягкой. Будто женская версия Гето, но только попроще. Никаких высоких целей и дум, которые привели бы её в тупик. Только одно на уме: жить моментом. Она знала, что может умереть в любой день. Когда пойдёт на задание и столкнётся с тем, что не в силах будет победить. Потеряет что-то. Станет другой. Сломается её стержень изнутри. Потеряется она сама. Только вот он не заметил, что она уже сломанная.       Жизнь шамана словно жертва, положенная на алтарь всему человечеству. Автоматически лишаешься шанса на нормальную жизнь. Не имеешь право на то, что люди считают само собой разумеющимся. Потому что ты — другой. И даже если когда-нибудь уйдёшь — всё равно вернёшься. Возвращаются все, без исключения. Потому что что-то в них говорит тихо, укоряюще: ты должен защищать слабых. Должен, должен, должен. У тебя нет прав, зато обязанностей — по горло. Деньги не откупят жизни без привязанностей. Деньги не откупят потери друзей.       Жалкая подачка — лишь бы не захлебнуться в собственных мрачных мыслях о бытие.       Годжо не думает об этом. Эйдж Оона думает об этом слишком часто. Поэтому происходит взрыв.       — Не холодно? — приподнимает голову Сатору глядя на неё пристально и насмешливо. Девушка уже по горло в воде. Плывёт легко, подставляя голову лучам.       — Тепло.       Ему вот никогда не бывает. Только рядом с Эйдж. Потому что она может его понять. Только не хватает пару сантиметров — она не хочет его понимать. Не хочет взращивать новые привязанности, особенно — к нему. Поэтому и взрыв происходит — отторжение. Не штиль. Далеко не он. Понимает или же нет — разве это хоть что-то исправит? Потому что она не выживет, он не в праве будет зацикливаться на ком-то сильнее, чем на своей единственной цели: уничтожать проклятия. Зачем им эта ненужная боль?       — Когда один из нас уйдёт, другому будет больно, — Эйдж отплывает, когда Годжо оказывается рядом. На расстоянии вытянутой руки оказывается — держит поодаль, не разрешая приблизиться. Годжо думает о том, что если бы он был ближе — то без раздумий бы её поцеловал. Янтарь в глазах Эйдж сияет золотом, жилы коричневого по всей мякоти зрачка расползаются вязко. — Просто плыви, Сатору. Может, тогда не замерзнешь.       Он плывёт — к ней. Прикосновения кожа к коже не даруют долгожданное тепло. Переплетённые в замок пальцы не держат иллюзию их близости. Касающиеся друг друга кончики носов не дарят ощущения экстаза. Они оба неправильные — поэтому чувствуют всё это только тогда, когда их губы встречаются вместе — и именно тогда случается взрыв у них внутри.       Губы у них мерзлые, словно студеная океаническая вода. Но тепло обвалакивает Годжо потихоньку, капля за каплей, обвивает грудь въедливой удавкой. Он не рискнет назвать это любовью, нет. Это тепло. Какое-то болезненное, воспалëнное тепло. Необходимое ему даже больше, чем правда и цель.       Тепло только тогда, когда тебя понимают. Видимо, не «только». Потому что Эйдж его не понимает или не хочет, но всё равно дарит тепло. Согревает губами и пальцами, танцующими в его белых мокрых волосах. Кожей печёт под пальцами, выжигая на них фантомные дыры.       — Тепло только тогда, когда тебя понимают, Эйдж.       — Неправда, — она качает головой. — Тебе холодно, потому что ты одинок.       — Это ложь.       — Неужели?       Нет. Он не одинок. Вокруг него есть люди, которых он любит. Ценит их. Дорожит ими. Он не одинок.       На языке горчит ложь.       — Но тебе же тепло со мной, Сатору?       — Нет.       Ложь не горчит — а уже разъедает полость рта. Он не хочет ей лгать, но по-другому не может.       — А мне тепло. Даже очень.       Она целует его первая. Обнимает ладонями за щеки, щекотит дыханием нос, языком скользит по его губам. И ему хорошо. Так хорошо, что он забывает: они — взрыв. Отторжение.       — Просто плыви, Сатору. Плыви один. Без меня.       Она снова отказывается от него. Отторгает. Не связывает ни его, ни себя какими-то обещаниями. Плывёт.       Плыть по течению. Делай то, что должен. И когда-нибудь приплывешь к чему-то.       Она умирает на задании через месяц после этого. Проклятие затащило её в воду. Утопило. Её тело было будто совсем и не её. От неё пахло солью, водорослями и илом. Спасение утопающего — дело самого утопающего. Но Сатору знал, что она могла бы выплыть. Дух рангом не выше третьего. Против мага второго уровня не смог бы выстоять. Просто Эйдж жить не хотела. Она просто плыла — и когда пришёл её час, просто опустилась на дно.       Плыть, плыть, плыть. А что в конце? Горы трупов? Мир без проклятий? Внезапная смерть? Что его ждёт в конце? Не хочется думать об этом, как делала это Оона. Она потерялась. Не зря ему Сугуру напоминала. Поэтому решила, что смерть лучше и легче. Для неё, но...       Годжо снова чувствует холод.       Тепло тогда, когда есть тот, кто готов тебя понять и принять. По-настоящему холодно становится только тогда, когда умирает этот человек.       Годжо живёт в ледяной пещере. У него лёд под кожей, лёд в глазах и лёд в груди. И крохотная капля тепла ютится на губах маленькой слезой, собранной в тот вечер, когда Эйдж грела его и, плача, отторгала.