Товар не прошёл по ГОСТу, пап....

Всё началось с дождя.

Даню жизнь любила своей особой, ни на что не похожей любовью. Она, вроде бы, и черпала для него мёд золотой ложкой, бережливо засовывая её в задницу рот, но на языке у Московского почему-то постоянно оказывался дёготь. В общем, всё было не так хорошо, как казалось на первый взгляд. Да и Даня был против абьюзивных отношений, поэтому иногда у него возникало лёгкое желание всё закончить. Но, он не был бы Московским, если бы его не привлекал мазохизм, в той или иной степени его проявления. И долбится в дёсна пустыми обещаниями клятвенными словами отца о том, что вот в этом новом месте, доме, городе, куда они переехали, они наконец-то будут счастливы и, Михаил Юрьевич всё же решит остепениться и найдёт себе шлюшку на месяц ту самую единственную и неповторимую, было его любимым делом. Он был готов принимать эти обещания после завтрака и ужина, в редких случаях в обед, хоть за щёку, хоть внутревенно. Данин папа был дипломатом, элитой, крупной шишкой, не последним человеком в этой прогнившей к херам системе. По работе ему часто приходилось по долгу жить в разных странах и городах. Даня успел пожить в Пекине, Нью-Йорке, Стокгольме и даже в ебучем Зимбабве, где-то на окраине в забытой всеми богами деревне. Он видел много красивых мест и знал столько привлекательных людей. Но, почему-то блять его угораздило влюбиться именно в долбоёба Серёжу Татищева. В этого грубого мужлана с которым они задирались по поводу и без. Нет, Даню не удивляла его ориентация. В конце концов, хоть что-то в идеальном человеке должно быть не идеальным. Он мог принять любовь к своему полу с мраморным покрытием, но не влюблённость в долбоёба Серёжу Татищева. Но, Московский понимал почему это произошло. От Татищева пахло тем, чего не хватало Дане - сижками свободой. Серёженька - был пощёчиной общественному вкусу. Человек с лексиконом состоящим только из матов, с дурацкой причёской и ужасным вкусом в одежде, но с огромнымой хуем душой. В общем, идеальный вариант не вписывающийся в стандартны, но, прекрасно подходящий к Даниному извращенному представлению о хорошем человеке. В конце концов, так считал не только он, но и восьмиклассницы. Конечно, против них в соло у Дани не было никаких шансов, но кто сказал, что он будет действовать в открытую? А он будет действовать. Пусть - это будет просто курортным романом любовью всей его жизни, но, Московский добьётся взаимности. Понимаете, Даня всегда привык в любом своём деле идти до конца. Так уж приучил его отец: Если ты Московский - то добивайся своего. Борись." И Даня мог с гордостью сказать: Я бо(р)юсь. Он не терпел поражений ни в чём. Всегда добивался идеала даже в том, за что изначально не хотел браться. Отец мог им гордится! Даня учился, Даня помогал ему, Даня прекрасно готовил, Даня знал в идеале три языка, Даня красиво рисовал, всегда выглядел собрано и всегда был первым во всём а ещё совал себе два пальца в рот, пил антидепрессанты, курил лет с тринадцати и плакал по ночам в подушку. В общем, жизнь Даню любила. Наверное, именно поэтому сейчас он не испытывал сейчас особого страха. Да и чего боятся? Серёжины руки крепкие и тёплые. Даже если он сейчас потеряет сознание, Татищев реагирует раньше и сам уронит головой об пол удержит его. Он прижимал его к стене, хорошо, так, добротно, просто не вырваться. Хотя сил хватило бы, если собрать волю в кулак. Но, не особо хотелось. Геморрой. У него с разбитого носа течёт кровь, но эта мелочь кажется бессмысленной. По крайней мере, пока он держит его в своих руках. Даня смотрит в Серёжины глаза, слабо ухмыляясь, синяк у Татищева под моргалом - Данина работа. Хоть он и слабее, но ответ был сильным.... Ладно, не важно, он что-то говорил но Даня не слушает, он лишь смотрит на линию губ.... Такую манящую.... Как давно ему нравится Серёжа? Слишком давно. Кажется, смысла скрывать уже нет. Татищев его так и так ненавидит и считает пидорам. Так хоть за дело будет. Правда? Даня улыбается, сейчас в нем много решимости. Достаточно, чтобы прислонившись к его рту в неумелом поцелуи - заткнуть его на полуслове вкусом собственной крови. Серёжины кулаки сжимаются и в теле Татищева чувствуется напряжение. Даня готов к тому, что его сейчас ударят, и он прикрывает глаза. Но Серёжа не бьёт. Эта сука бессовестно отвечает на поцелуй, даже умудряясь кусаться. Падла. Даня отстатняется первым, немного зло прикусывая язык парня. - Если хочешь меня ударить - бей. - без особых эмоций и разбирательств. Серёжа молчит долго. Минуты две или три видимо, мыслительный процесс - даётся ему с трудом. Потом кулак Татищева приземляется в сантиметре от его лица: - Я не пидр. Ясно? - Кристально. - Даня кивает больше безразлично. Он знает, что эта лучшая реакция, что могло быть и хуже. Серёжа собирает свои вещи, а потом выдаёт: - Поговорим завтра в школе. - Хорошо. - Даня кивает, отчитывая про себя до двадцати, чтобы сохранить мысли в чистоте, а потом даже неожиданно для самого себя выдаёт - Серёж, я устал. Татищев замирает на секунду, но, тут же растворяется среди тысячи зданий этого серого города. Даня шмыгает носом, пиная свой собственный портфель, тетради с идеальными конспектами были безнадёжно испорчены, а проект, над которым он трудился двое суток - потерян. В груди бушевали слишком противоречивые чувства, одно из которых настойчиво шептало ласково на ушко: "Это фаталити, Дань." Московский и сам это знал. Радовало лишь одно, они скоро уедут из этого места. Навсегда. И Даня забудет и о Серёже и об этой школе. Обязательно забудет. Он себе пообещал. А когда приедет, надо будет наконец выспаться и наконец отдохнуть от учёбы. Только домой пока нельзя. Даня для себя так решает сам. Не готов он ещё морально встречаться с холодным молчанием отца, которому вроде как и не всё равно на подавленное состояние сына, но и дел у него слишком много, чтобы выкраить даже пару минут на разговор с ним. А потому, Даня позволяет себе побродить по дождю ещё минут сорок, прежде чем мокрым и оборванным прийти домой. Но отец встречает его не один, а с каким-то странным мужиком, который зачем-то начинает вертеться перед ним, пытаясь обработать его ранки, при этом что-то спрашивая. Даня честно пытается слушать и что-то отвечать, но... Его единственная неудача, кажется, сломала его окончательно. Весь вес ответственности навалился на него с новой силой. Все подавленные эмоции, которые он так старательно подавлял - высушили из него все силы. Даня устал бороться, теперь ему было боязно. Ему нужно время, чтобы прийти в себя. - Пап, мы же завтра уедем? - он с надеждой смотрит в глаза отца, впервые он сам желал сорваться с места. - Ты останешься здесь. Я завтра уеду в командировку на три дня. А потом вернусь. Мы теперь будем жить здесь. Как ты и хотел. Больше никаких переездов. Ты рад? - Миша ласково улыбается, стирая слёзы с глаз сына тыльной стороной руки. - Да. - голос становится ужасно ломким. - Это хорошо. - Миша обнимает сына - Не плачь только. - Я не плачу, это дождь. - он давит на лице улыбку, а в горле слезы - Воскресенье слишком дождливое. Даню жизнь любила своей особой, ни на что не похожей любовью. И Московский от этой любви устал. Даня берет тайм-аут.