eight hours

Бессонные ночи стали чем-то естественным для Сона. Он больше не мог представить свою жизнь без очередных скитаний в своей голове до самого рассвета, не смыкая глаз и даже не пытаясь исправить положение. Он вошёл во вкус. Вместо привычного восьмичасового сна теперь же парень едва успевал уснуть до звона будильника, совершенно позабыв о том, что у него в самом деле есть работа и что существует он здесь, в реальной жизни, а не в своих вечно спутанных бесконечных мыслях. У него не получалось закрыть глаза - веки неприятно давили, в голове появлялась тысяча голосов, а пальцы рук неустанно терзали друг друга, не давая блондину успокоится. Он точно вошёл во вкус, ведь бесконечный тремор больше не досаждал, а головная боль перестала быть чем-то, на что Сон обращал внимание. Если начиналось всё с размышлений о своём будущем, то сейчас, спустя бесчисленное количество месяцев, Минги и сам не понимал, в каком направлении движется его разум, рисуя разные неприятные сюжеты его жизни. Его перестали мучать расспросы самого себя - это ровно так же перестало его беспокоить. Он знал, что и сегодня, и завтра, и через неделю он не сможет уснуть. Парень перестал выходить на улицу по ночам, перестал пытаться отвлечься, перестал заставлять себя успокоится. Сдался. Очередной рассвет. Очередная пачка винстона в руках. Он не помнил, когда в первый раз закурил, не помнил и зачем он начал. Но в очередной раз он одним движением срывал плёнку с коробки и выбрасывал её куда-то себе под ноги, обещая себе вспомнить о ней утром и выбросить. Пепельница давно переполнилась, но какое это имело значение сейчас? Сон достаёт сигарету, вертит её в руках, рассматривая надписи так, будто не выучил название марки и впервые видит этот свёрток с табаком. Затягивается неспешно, пропуская в лёгкие весь дым, что только смог втянуть. Пепельно-розовое небо предвещает новый день, в который Минги войдёт всё таким же бесконечно тревожным и сонным. Дым рассеивается где-то в воздухе, оставляя совершенно неприятный запах, который уже давно въелся в кожу и одежду парня, но даже сейчас он к нему не привык, каждый раз с отвращением ловя его на себе. Он и сам не знал, почему курит именно эти сигареты. Первыми попались под руку в магазине - он и не собирался долго выбирать. Серый винстон копился пачками в его доме, потому что участь всех этих картонок была такой же, как и у плёнки, что сейчас валялась где-то под ногами Сона. Минги устало поднял тяжёлые веки и украдкой взглянул на светлеющее небо. Неужели снова наступает день? Он, кажется, никогда не свыкнется с мыслью, что он всё ещё существует в реальности, а не находится внутри своей черепной коробки. Скитания от бесконечных вопросов из разряда «зачем я всё ещё здесь?» до более нецензурных мыслей занимали действительно огромную часть его жизни. Он не чувствовал себя взрослым человеком, более того, он не чувствовал себя человеком вовсе. Пустая оболочка, пустая, бесполезная трата нервов, времени и сил, составляющая всего парня. Работа для него была одной из тех естественных вещей, которая занимала огромную часть его жизни. Но в чем конкретно заключался смысл его появления на рабочем месте Минги уже давно не понимал. Два года назад, ещё не успевший познакомиться с кучей тревог выпускник экономического факультета пришёл на собеседование в крупную компанию, куда его сразу же приняли, увидев его диплом с отличием. И только спустя время Минги понял, что эта картонка не имела никакого значения, он и не помнил, когда последний раз видел этот бесполезный документ. Принявшись за выполнение своей нудной офисной работы, парень не замечал, как вся его жизни свелась к узкому рабочему месту, горячему душу и, во что бы то ни стало, восьмичасовому сну. Так было ровно до момента, пока его не настигла вечная тревожность. Переработка, усталость, недоедание, стресс, отсутствие амбиций и энергии? Нет, собственная голова. Он всю жизнь справлялся со своими проблемами, находя пути решения и не давая себе опустить руки. Но не тогда. И не сейчас. Всего за полгода он перестал походить на человека - болезненно похудел, побледнел и практически потерял дар речи, ведь не мог выдавить из себя ни слова в течении дня, позволяя себе высказывания лишь в моменты ночных истерик, когда голос срывался на крик, а слезы влажными дорожками скатывались по шее, оставляя липкие следы. Он бил стены, разбивал посуду, мебель, рвал волосы и вещи. Но молчал. Он был слаб перед самим собой и своими проблемами. Неизменные восемь часов сна плавно перетекали сначала в семь, затем в пять, а сейчас он благодарит свой организм хотя бы за то, что он может сомкнуть веки и уткнуться в подушку, ненадолго теряясь в быстром сне. Сигарета быстро тлеет, оставляя длинную полоску пепла, которая никак не отстаёт от бумаги. Ему приходится смахнуть пепел пальцем, хотя сейчас у него нет сил даже держать себя на ногах, поэтому он обессиленно валится на пол, на ту самую плёнку от пачки, что издаёт неприятный хруст под весом парня. Он вновь затягивается, заполняя лёгкие и спешно выдыхая всё, что успело попасть в организм блондина. Он так устал курить. Сон не помнит, когда испытывал какие-либо эмоции, но усталость от курения он точно мог распознавать среди всех своих притупленных чувств. Он выбрасывает сигарету куда-то в сторону, совершенно не заботясь о её дальнейшей судьбе. Обхватывает свои ноги руками и утыкается подбородком в колени, прикрывая глаза и вновь утопая в своих мыслях. На сон сегодня остаётся целых три часа, но он точно знает, что вряд ли вообще сможет уснуть. Не хочется ни плакать, ни кричать, ни задаваться вопросами о несправедливости своей жизни. Всё происходит само собой. Вновь лезвие, вновь пара секунд страха перед возможностью надавить чуть сильнее, надавить так, что исправить ничего уже не получится. Будет просто нечего исправлять. Небрежное касание лезвия отрезвляет на мгновение, но накатившее жжение вновь уносит в пелену размытых образов и событий, отпечатавшихся в голове Минги. Вот он, будучи ребёнком, гуляет по парку с родителями и они останавливаются для очередного семейного фото у какой-то цветочной клумбы. А вот он стоит перед своей первой школьной любовью и не находит слов для признания в чувствах. Вот его впервые ударяют по щеке в порыве гнева и захлопывают дверь перед его носом, оставив наедине со своей обидой. Жжение проходит, значит, пришло время для нового пореза. Выходит глубже и резче, чем хотелось изначально, но его давно не пугает ощущение лезвия в своей коже. Было больно, но разве это имеет значение? Ничего кроме боли он и не чувствует уже долгое время. Образовавшаяся рана кровоточит, красные капли стекают прямо на пол, где остаются небольшим тёмным пятном. Минги улыбается. Это даже интересно - как далеко он сможет зайти и сможет ли выйти из этой игры с самим собой. Лезвие вновь сливается с кожей. Черт, попал по незажившему порезу, будет долго болеть. Новые алые пятна появляются на полу. Сон не спешит с уборкой, более того, он с интересом смотрит на стекающие капли крови, что в какой-то момент соединяются в одну небольшую дорожку на руке и спешат стечь вниз. Вновь улыбается, даже посмеивается над тем, что видит. Зачем-то подносит руку ближе к лицу, рассматривает выступившие вены, борясь с желанием закончить свои скитания прямо сейчас. Кончиком языка он проходится по зажившим порезам, но спустя мгновение спускается к новым ранам и захватывает пару капель крови, морщась от солоноватого привкуса. Облизывая губы, он вдруг целует каждый поврежденный участок своей руки, довольно облизываясь после каждого поцелуя кровоточащей раны. Ему очень нравится эта игра, в которой правила устанавливает он сам и только для самого себя. Минги вновь берёт лезвие и хаотично надрезает кожу у самого запястья, хотя этот участок его тела не заживёт уже, наверное, никогда. Будет больно, будет очень больно, тысяча мелких разрядов уже проходят по его руке, но он не может сдерживать свой порыв. Раны ноют, выпуская новые капли крови, и он вновь целует каждый свежий порез, не оставляя незамеченным ни один из них. Он тянется за пачкой, достаёт очередную сигарету и быстро затягивается, желая как можно скорее вдохнуть этот мерзкий, надоевший дым. Лезвие он аккуратно кладёт на коробку, лежащую рядом, а зажигалку бросает не глядя куда-то в сторону. Приятное покалывание напоминает о совершенной только что глупости, которую Сон обещал себе предотвратить, но в очередной раз он не смог остановиться и нанёс себе увечья. Кажется, впервые он вытащил лезвие из бритвы и прикоснулся им к своему запястью еще в 16 лет, и с тех пор оно никогда не покидало его кожу, оставляя новые, всё более глубокие раны, не затягивающиеся годами. Вся его левая рука, от запястья и до локтя, была изрублена жалким куском металла, который Минги разучился выпускать из рук. Затяжка, ещё одна, две, пять, фильтр скуривать не собирается - пришло время тушить. Но до пепельницы дотянутся сил не хватает, ровно как и на любое другое действие, связанное с перемещением. Он тушит сигарету о свежий порез. Обжигает. Приятно обжигает. Глушит мысли, заставляя думать только о том, что всю свою жизнь ты шёл к тому, чтобы в 24 года сидеть на балконе съемной квартиры, чувствуя полное опустошение и апатию. Сидеть и тушить ненавистную сигарету об не менее ненавистную руку. Смех вырывается из его груди и он даже не пытается остановиться. Пепел разлетается по балкону, падая кусками на пол, но часть его остаётся на коже, прилипая к свежей крови. Правая рука обессиленно падает на пол, а следом сваливается остаток сигареты, края которой пропитались алой кровью.