Wax and Wane

Поздний вечер. По прибытии на конспиративную квартиру — для остановки и отдыха перед грядущим заданием на Лофу Сяньчжоу — Кафка только и успевает, что снять туфли и отстегнуть плащ-накидку, прежде чем упасть лицом на кровать. — Дом, милый дом, — бормочет она в атласное покрывало, облегчённо вздыхая. — По крайней мере, на ближайшие несколько дней. Блэйд, тем временем, как всегда настороже. Осматривает стены и углы каждой комнаты на предмет неприятных сюрпризов, мысленно помечая все точки входа-выхода. — Расслабься, Волк уже всё просканировала, — напоминает охотница, даже не смотря в его сторону: знает, с какой целью он неустанно бродил туда-сюда. — Я привык доверять собственным глазам, а не технике, — строго отвечает ей Блэйд. В конце концов — приходит к тому же выводу, что и их хакер: место безопасно. Одна дверь, два окна с затемнёнными, крепкими стёклами, защита от возможных взломов и проникновений — наблюдение, в случае чего, не составит труда. Убеждённый в качестве предоставленной им конспирации, Блэйд ставит свою сумку на стол. Достаёт меч — всё такой же потресканный, как и веками «до». Соответствуя себе и давним привычкам — берёт точильный камень, масло и тряпку из той же сумки, чтобы тщательно обработать клинок. — Нам редко выпадает шанс остаться наедине, — перевернувшись набок и подперев щеку ладонью, отмечает Кафка. — Абсолютно спокойная ночь — и даже не в поездке на ялике. Как насчёт… небольшого совместного отдыха? Переведя взгляд на напарницу, Блэйд, как всегда, сдержан в эмоциях и немногословен: — Не вижу смысла. — Брось, Блэйди! В снятии напряжения — ещё какой смысл, — смеётся в ответ на его суровость Кафка. — Попробуй пожить для себя. Или… Тон её голоса понижается, становится почти бархатным: — … Или я могу превратить просьбу в приказ. Она приподнимается на кровати, подавая корпус в сторону Блэйда. Расстёгивает пуговицу на блузке, демонстративно оголяет плечо — вынуждает напарника вновь обратить на себя взгляд. — Мне кажется, ты никогда не уделял мне достаточно внимания, — с показательным сожалением сетует охотница. — По крайней мере — не такого, как своему мечу. «Хм-м…» — Слова Кафки, как ни странно, заставляют отрешённого Блэйда задуматься, отложив дорогой сердцу клинок на стол. — Тебе оно так нужно? — демонстрирует некоторый скепсис, не придавая значение заигравшему в глазах напарницы интереса к нему. — Можешь не сомневаться, — мурлычет она в ответ. Кафка перемещается к краю постели. Разводит ноги и откидывается на спину, опираясь на локти — подзывает напарника к себе: — Подойди. Это не приказ и, совершенно точно, не попытка гипноза с подавлением чужой воли. Тем не менее, Блэйд следует просьбе Кафки с таким послушанием, будто та, наоборот, являлась чем-то подобным. Потянувшиеся к нему, ладони в перчатках огибают затылок — охотница пропускает пальцы через пару длинных хвостов и приникает к шее напарника, подавая его закалённое в битвах тело на себя, до уровня равноправного зрительного контакта. — Давненько мы не проводили вечера вот так, согласись? — пытается навести напарника на схожие суждения, улыбаясь встречному, равнодушному взгляду. Кафка, впрочем, улыбалась всегда. Улыбалась и смеялась — когда зла, раздражена, счастлива и печальна. Её улыбка мало что могла сказать Блэйду об испытываемых чувствах. Что же сказать о них могло — решительный поцелуй, с разведением его бледных губ напористым языком. Это не первая их близость — но первая, которую Кафка намерена развить дальше. В их отношениях присутствовало взаимное понимание, ровно как и определённая доля физического влечения друг к другу. С Кафкой он мог не думать ни о чём, даже о маре. Она знала, что может вывести Блэйда из привычного ему состояния отрешённости; знала, как распутать мысленный клубок в его сознании, привыкшем плести новые «нитки». С возвращением того в прежнее состояние. Блэйду нравилось испытывать боль, а Кафка любила её причинять. В этом плане, они прекрасно дополняли друг друга. Для поражённых Марой, любовь — опасный самообман. Элемент человеческих чувств, который лучше всего похоронить в гробу прошлого. А Блэйд хотел оказаться в гробу — потому и позволял подобному «элементу» заседать в своей голове. Он отвечает на поцелуй — голодными прикосновениями к приятным губам Кафки. Заводит одну руку чуть ниже её затылка, вторую — пропускает под тонкой блузкой, касаясь желанной кожи. Обнимая крепкие плечи, она наклоняет Блэйда за собой, на кровать — спешно расстёгивает пуговицы его плаща и сбрасывает с плеч, пока колено напарника проскальзывало между её бёдер. — Не спеши, — препятствует возникшим намерениям Блэйда охотница; прикладывает палец к его губам. — Тебе стоит смыть с себя пыль битв. Прими душ — а я пока приготовлю кое-что особенное. Тот, нехотя, соглашается. Понимает, что Кафка так или иначе получает необходимое именно тем путём, каким ей захочется. Обозначенная душевая — вполне пристойная для тайной квартиры; водный напор — достаточный и не ограниченный холодными температурами. В общем и целом, условия для всесторонней частоты Блэйда были созданы. По возвращении в спальную комнату — с наспех вытертыми волосами и полотенцем на поясе — его встречает смена источников освещения. Вместо установленных над кроватью и потолком светильников — множество зажжённых свеч, выставленных везде, где те только могли стоять. Прикроватные тумбочки, журнальный столик у кресла в углу, ближнем к кровати — некоторые даже на полу, рискуя быть случайно задетыми Блэйдом по пути к расстеленной постели. «Она набрала их перед заданием?» — хмурясь, задаётся он мотивами напарницы. «Так быстро расставила и зажгла? Неужели... изначально всё спланировала?» — Как тебе смена обстановки? — напрашивается на оценку собственных стараний Кафка, держа одну из свечей в руках. Плащ и перчатки отброшены на спинку кресла; блузка с просветом для плеч и узкие брюки, подчёркивавшие контуры ног и бёдер — всё ещё на ней. Естественный свет от свечей падал на кожу лица и пряди цвета красного вина. — Подумала, что получится создать необходимую атмосферу. Свечи — в первую очередь, про романтику, если нет долгов по электричеству. Блэйд встречает её слова со скепсисом. Их грядущая близость — не про романтику. Их близость — банальное стремление утолить плотские желания друг к другу. Взаимное использование тел, к которым их так сильно тянуло. Приятный выпуск пара, сформировавшегося внутри за счёт долгого воздержания. — Я люблю свечи, — продолжает Кафка, не обращая внимания на отсутствие понимания своей задумки. — Красиво смотрятся, хотя люди забывают, что даже такие простые вещи, могут быть опасны не в тех руках. Одна осечка — и ты сжёг целый дом. Края её губ вытягиваются в хитрой ухмылке: — Как и тепло от них может быть использовано в нестандартных целях… Ты когда-нибудь играл с воском? — Нет, — твёрдо отвечает Блэйд. — Правда? — Кафка исходит на тихий смешок, удивляясь непросвещённости напарника. — Даже в детстве, когда был ребёнком, никогда не протягивал руку к ним? «Даже если и протягивал, уже не вспомню», — с безразличием фыркает Блэйд. Прошлое для него — порой совсем не связанные фрагменты воспоминаний. — В таком случае, тебя ждёт незабываемый опыт, — с налётом искушения в голосе уверяет его Кафка, кивая на кровать. — Ложись на живот. Скинув полотенце с пояса, Блэйд следует указанию — размещается на постели, полностью оголённый со всех сторон. Вереница шрамов и свежих ран вдоль широкой, грубой спины — не то, чем он в силах удивить напарницу, без стеснений разместившуюся на его обнажённых бёдрах. — Не против, если я свяжу твои руки? — интересуется Кафка, заводя те за спину Блэйда. Очевидно намекая на безальтернативность ответа. — Это риторический вопрос? — спокойно уточняет он. — Естественно, — кивает с ухмылкой и тянется к одежде напарника, оставленному ею на краю кровати. Забирает красные ленты, которые Блэйд привык носить на поясе для лучшего закрепления плаща. — Послушай: ты не сможешь высвободиться из этих лент, как ни будешь стараться, — вводит в действие свой гипноз, распределяя длину ткани вокруг скрещенных запястий Блэйда — проверяет прочность созданных узлов. — Готов? — Делай, что задумала, — с нарочитым пренебрежением отвечает он. — Ты ведь знаешь, что я «задумала», Блэйди, — ухмыляется Кафка, приникая ладонью к низу его спины. Идёт вверх, разводя два темноволосых хвоста по бокам. — Поглядим… Момент тишины — и первая полоса воска со свечи в её руке падает на голую спину. Достаточная для ощущения тепла, но недостаточная для ощущения боли. Тем не менее — в самый раз, чтобы спровоцировать Блэйда на короткую волну дрожи. Он привык к порезам и травмам — слишком привык. Острая боль от рассечения кожи лезвием противника, синяки после их ударов ощущаются чем-то родным, напоминающим охотнику о том, что он жив. В каком-то смысле. Однако жжение от расплавленного воска становится ему в новинку. Смесь приятности и боли — инициатор сигналов вдоль цепочки нервов к системе, о существовании которой он уже и забыл. Блэйд старается взять себя в руки, не подать признаков испытываемого удовольствия. Но слишком неумело, чтобы попытку не заметила Кафка. — Видишь? — произносит, довольствуясь собой. — Правда, незабываемый опыт? Её пальцы пробегают по позвонкам. Скользят в области между лопатками и затылком, где кожа ещё не покрыта воском. — Блэйдик, прошу, не сдерживайся, — искренне просит охотница, с нотками игривой мольбы. Впрочем — тут же прибегая к гипнозу: — Я хочу слышать твой голос. Твои стоны. «Шёпот духа» немедленно срывает с голосовых связок Блэйда нужные звуки. Заставляет его выгнуться в спине, чтобы падающие капли воска стекли к средним позвонкам. — О да… — Кафка блаженно выдыхает, продолжая распределять струйки воска по коже напарника будто по холсту, где короткие линии чередовались с длинными; кривые — с прямыми. Каждая из которых приносила секунду особой, обжигающей боли — сменяющейся послевкусием удовольствия. — Жаль, ты этого не видишь: у меня получается такой красивый рисунок, — раскрывает одну из своих конечных целей Кафка. «Паука», — безошибочно догадывается охотник. Её символ. Талисман. Метка собственности. Налитый кровью, его член дёргается на каждую порцию расплавленного воска, падавшего на спину. Блэйд невольно извивается под тяжестью тела Кафки, продолжавшей седлать его бёдра. — Больше… — умоляет он напарницу, всё ещё находясь под влиянием её силы. — Что? — Больше! — тут же срывается на крик. Влажный от предэякулята, отвердевший член был зажат между животом и смятыми простынями — без шанса на разрядку, пока Кафка прижимала всё тело Блэйда к постели. «Только бы потереться о кровать... Хотя бы чуть-чуть». — Какой ты у меня ненасытный, — с иронией комментирует охотница, опьянённая похотью момента не меньше напарника. — Я ведь тебя не только ради художественных шедевров связала. Ленты, из которых Блэйд не имел права высвобождаться, ослабляются парой манипуляций с узлами от Кафки. — Повернись ко мне, — требует, вставая с его бёдер. — Руки — к изголовью. Факт того, что таким образом будут испорчены и «шедевр», и простыни, принимаются во внимание обоими охотниками — и оба с этой потерей смиряются. Убедившись в выполнении условий, Кафка связывает его руки снова: запястья скрещены и зафиксированы на спинке кровати поверх головы. «Длины, пожалуй, хватит и на ошейник», — решает она, обвязывая остатками ленты шею полусидевшего напарника. — Красный тебе идёт. Как и роль моего пёсика, — улыбается своему очередному «произведению» она. — Может, нам стоит купить настоящий? Вместе с подходящим поводком? Блэйд от прозвучавших идей оказывается не в восторге: — Кончай придуриваться, Кафка. — Эх-х, ты такой категоричный, — с нарочитым разочарованием вздыхает охотница. — Так не терпится получить что-то для себя? В этот раз не за кожей перчаток — прикладывает пальцы к губам напарника. — Ещё несколько грубостей из твоего рта, Блэйдик — и о достижении желаемого можешь забыть. Разве что можешь искренне извиниться — и возможно, я тебя прощу. С обозначением возможного «кнута» Кафка оглашает перспективы Блэйда и на «пряник»: — Не волнуйся, при хорошем поведении — я дам тебе то, что ты хочешь. Как моему верному мальчику — как моему храброму воину. Её пальцы соскальзывают в полость его рта — надавливают на язык, намекая на соответствующие оральные ласки. Несмотря на возможность гипноза, Кафка всегда оставляла окончательный выбор за Блэйдом: никогда не ломала волю напарника в ущерб ему, а следовательно — и во вред их общему делу. Поэтому он, потворствуя собственному, искреннему желанию — покорно начинает облизывать её пальцы; посасывает с глухим мычанием. — М-м-м... — довольствуется ласками Кафка, выпуская из груди звук, средний между хмыком и блаженным стоном. Наклонившись к Блэйду, в сантиметрах от мочки его левого уха — снова «шепчет»: — Не смей думать ни о чём, кроме меня. На этих словах его мироощущение меняется. Чувства обостряются — фокусируются на напарнице, размывая всё остальное окружение. Блэйд дёргает руками, пытается податься в её сторону — рьяно хочет прикоснуться, поцеловать. Довести Кафку до пика блаженства своими руками и ртом. — Тс-с-с, тише, — успокаивает его пыл она, отталкивая обратно к изголовью кровати. — Будь сдержаннее. Ради меня. Обездвиженный, скованный в движениях телом Кафки перед собой, Блэйду остаётся только ждать. Шумно дыша, роняя капли смазки на простыни с головки напряжённого члена. Она становится на кровати спиной к нему — начинает «мучительно долго» раздеваться. Не торопится с расстёгиванием блузки, долго ищет защёлку ошейника на воротнике — прежде чем оголить лопатки, сбросив белые рукава на сгибы локтей. С застёжкой бюстгальтера — расправляется сразу, отбрасывая тот к плащу Блэйда. Тесные брюки, которым Кафка порой отдавала предпочтение — источник дискомфорта для её бёдер, полноту которых она любила подчёркивать. Вид оголённых ягодиц вблизи — доведённый до внутренней крайности, охотник в силах лишь отчаянно постанывать, страдая от скопившегося возбуждения. — Нравится? Нравится, что видишь перед собой? — дразнится Кафка с огоньком во взгляде, бросаемому Блэйду через плечо. — Д-да... — сокрушительно признаётся в ответ, не в силах противиться гипнозу женщины, обращённому ей на собственное тело. — Сочту за лучший твой комплимент, — ухмыляется она, избавляясь от колгот и нижнего белья. И вот — она снова оказывается на Блэйде. Только теперь — с передней стороны, лицом к лицу. Её бёдра жмутся к его паху, половые губы трутся о его крепкий ствол — он видит, как Кафка успела намокнуть, изведя от возбуждения саму себя. Неужели всё дело — действительно в свечах? Или им было достаточно и тел друг друга — создавших такой резонанс влечений, что о дальнейшем воздержании не могло идти и речи? Кафка приподнимается на руках — опускается на всю длину Блэйда, встречая сиюминутное движение его бёдер навстречу своему лону. Невероятно желанному — в котором он хотел находиться как можно дольше. — Вот так, — потворствует инстинктам напарника Кафка. — Так и нужно угождать своей любимой. Она начинает планомерно двигаться по стволу, задавая нужный темп — получая от Блэйда удовольствие, что он мог доставить ей как мужчина. Мужчина, который тут же приникает лицом к её груди — зарывается между половин; облизывает и покусывает мягкую кожу, доходя до набухших сосков. В паузе между моментами удовольствия Кафка достаёт очередной козырь — тот, ради которого она обвязала ленту вокруг шеи напарника. Касается пальцами узла на его «ошейнике» — и тянет конец на себя, заставляя красную ткань впиться в кожу его горла. Позволяет Блэйду почувствовать приятное головокружение от нехватки кислорода — на фоне перекрытия кровообращения в мозг. Пальцы Кафки заходят за крепкую спину, впиваются в грубую кожу длинными ногтями — учащённое, прерывистое дыхание напарницы щекочет ему макушку. Блэйд был в секундах от того, чтобы испытать яркий оргазм внутри Кафки. Как и она — свой, туго обжав его орган в своих стенках. — С-слушай... — дрожа в предоргазменной судороге, снова настраивает напарника, прижимается к нему всем телом. — Кончи для меня. Немедленно. Даже без гипноза Блэйд бы исполнил приказ Кафки. Лишь на несколько секунд позже, чем сейчас. В смеси стона и рыка он опустошает себя в ней, совершая последние, короткие фрикции в границах её лона. Со стиханием всех движений и звуков он в очередной раз чувствует её приятные губы на своих — отвечает на эти прикосновения, несмотря на возникшую жадность отдышаться. — Слушай, — диктует Кафка в последний раз, отстраняясь от него. — Забудь все мои команды, что услышал за сегодня. На момент эти слова будто лишают сознание Блэйда смысла. Обрезают нити с его конечностей и разума, как театральной марионетке. Он и не замечает, как до сего момента связанные руки успевают обогнуть талию напарницы — возвращая прежнее расстояние между их обнажёнными телами. — Согласись: лучше ведь, чем отдых в тишине в разных комнатах? — закрепляет перед ним свою правоту Кафка; располагается у левого плеча — оглаживает былые шрамы на груди Блэйда подушечками пальцев. — Вполне, — скупо, под стать своему характеру, отвечает он. Некоторое время — пребывают в упомянутой тишине. Только в этот раз — не раздельно, а на одной постели, обнимая тела друг друга. — Моя очередь в душ, — вскоре нарушает её Кафка, сползая и поднимаясь с постели. Бледный, грациозный силуэт резко контрастирует с темнотой стен, что свет от свечей не мог покрыть. Собрав волосы в простой хвост, охотница одаривает напарника тёплой, довольно редкой для себя, улыбкой. Изящной походкой — следует в ванную, с уверенностью человека, что намерен подчинить своей воле Вселенную. Блэйд — снова в одиночестве, среди пустых, смятых простыней. В отличие от прошлых периодов наедине с собой — ощущает умиротворение и теплоту на душе. Прошлое — всегда вне его досягаемости, даже если и зацементировано в его сущности, некогда сформированной на тех событиях. Будущее для поражённого Марой не имеет особых надежд. Но в настоящем присутствовали моменты его умиротворения с Кафкой.