пёсик.

Даже если очень напрячь память, Антон вряд ли сможет вспомнить, с чего это всё началось. Может, это желание возникло в нём, когда Арсений где-то с полгода назад во время ужина, поправляя Шастовы кудряшки, вдруг ни с того ни с сего решил почесать его за ухом, а самого Антона это слишком неожиданно переебало, заставив отпрянуть от любимой, дающей ласку руки, посмотреть на того удивлённо-непонятливым взглядом и — совершенно внезапно — покраснеть оттого, что собственная реакция оказалась слишком непонятной; Попов тогда просто посмеялся, слабо щёлкнув его по носу, метя в мишень в виде родинки на кончике, а отчего-то смущённый Антон весь тот вечер провёл в раздумьях, будучи охваченным странным, ещё до конца не распознанным ощущением. Когда он в собачьей форме (а Шасту необходимо бывать в своей второй шкуре золотистого ретривера раз в два-три дня, потому что внутреннему зверю нужно побеситься; Арс — обычный человек, и такие вещи ему не до конца понятны, но он принимает своего партнёра во всём и с радостью ходит с ним на прогулки, а ещё тот недавно купил «своему любимому пёсику» новый комплект в виде тёмно-зелёных поводка и ошейника и весь светился от радости, когда Антон специально принял животную форму и, махая хвостом, норовил лизнуть арсеньевское лицо, в то время как тот отфыркивался и не слишком-то сопротивлялся), Попов очень любит его чесать и сюсюкаться с ним, приговаривая, какой он молодец (даже если Антон буквально ничего особенного не сделал), и спрашивая, кто это тут хороший мальчик. Возможно, им с Арсом пора завести настоящую собаку (вряд ли антоновский внутренний зверь будет в восторге от такой конкуренции, но что ж поделать). В общем, Шаст в своих рассуждениях касательно того злополучного вечера пришёл к выводу, что он просто не ожидал, что Арсений решит его потискать, когда Антон будет человеком, а не в форме «хорошего мальчика». Шастун не помнит точный момент, когда это всё началось, но знает наверняка, что какое-то до боли искреннее, надрывное и даже отчаянное желание побыть арсеньевским пёсиком, его любимым послушным мальчиком в реальной жизни, будучи самим собой, человеком, Антоном, сидит в его душе слишком давно. Как только Шаст в этом признался хотя бы самому себе и перестал мозгу запрещать хотя бы думать в этом ключе, ему, конечно же, начало сниться всякое... Всякое, где Антон, стоя на коленях перед Арсом, выпрашивает у него какую-то печеньку в виде косточки, которую Попов даёт ему, мягко и любя проводя по волосам, где Антон с ошейником грубо берёт Арсения сзади и всё скулит-скулит-скулит — одним словом, снится откровенный ужас, кошмар, срамота и прочие синонимичные выражения, но член на такие картины, услужливо подкинутые воображением, стоит просто каменно. Позорная дрочка в ванной (лишь бы не рядом с Поповым: отчего-то слишком неловко) на свои извращенские фантазии не приносит никакого облегчения, и, когда по прошествии нескольких недель сны не становятся тусклее, а наоборот, обретают всё больше красок, деталей и витков сюжета, и стояк в руке наутро ощущается всё таким же крепким, Антон понимает, что у него появились некоторого рода проблемы. Именно тогда Шаст и лезет в интернет, потому что иногда тот самый настоящий друг и помощник, а Антону очень нужна помощь, чтобы разубедиться в том, что он законченный извращенец, повёрнутый на крайне сомнительной сексуальной фантазии. Шастун, заперевшись во всё той же ванной и сидя на закрытом крышкой унитазе, лазит по всяким форумам в надежде найти хотя бы одного человека-пса (иными словами, оборотня, кто, как и он, перекидывается в собаку, а не в какого-нибудь кота, лемминга или зайца), у которого наблюдалось бы то же желание, что и у него, но вместо этого находит сомнительные (на скромный антоновский взгляд) посты, информирующие о желании оборотня-волка заняться сексом со своим человеком в животной форме. Антон с перекошенным лицом и охеревше расширенными глазами блокирует телефон, в ахуе пялясь в пространство перед собой, и решает пока что отложить поиски на неопределённый срок; впрочем, телефон из спящего режима он выводит буквально через три минуты и продолжает шерстить всякие сайты, но, к своему величайшему сожалению и даже разочарованию, не находит ничего. Наверное, теперь нужно просто смириться, что он поехавший (возможно, это случилось из-за того, что Шаст выпускал своего внутреннего зверя недостаточно часто, и теперь псовые замашки распространились на его человеческую личность? может, есть способ как-то вылечить?), и пришло время идти объяснять Арсению, что ему, Антону, пора собирать вещи и переезжать в психушку, потому что он болен самым настоящим ебланизмом — кто ж не горазд ставить самому себе диагнозы? Шастун загоняется и накручивает себя, как в тех приколах в тиктоке, только вот в реальности это не воспринимается таким забавным, как видосы в интернете, и он бы хотел перестать страдать таким саморазрушением, но мерзкая пиявка продолжает сидеть в его голове и противно шептать, что он ебанулся и — что куда больнее — Арсению не нужен такой извращенец. Другая его часть, правда, наоборот, как будто подталкивает к Попову и к тому, чтобы всё тому рассказать, потому что, во-первых, Антон пиздецки заебался держать это всё в себе, а во-вторых, это же его любимый Арсений! тот человек, который за годы их отношений научился безусловно любить и принимать Шастуна, каким бы он ни был и что бы между ними ни происходило; тот человек, которому Антон доверяет всем своим существом. У Арса его собственные сексуальные фантазии, между прочим, тоже ого-го, но они всегда всё проговаривали, и Шаст ни разу не назвал (и даже не подумал так!) его ебанутым; то, что Арсений у него с ебанцой, Антон прекрасно знает, потому как влюблён в эту ебанцу своего самого лучшего на свете мужчины, и это знание не вызывает у него ничего, кроме тёплой улыбки. И отсюда возникает, казалось бы, закономерный вопрос: ну с чего он взял, что Попов окрестит его ебанутым и показушно свалит в закат, хлопнув дверью? Пожалуй, один из самых главных шастуновских страхов — потерять Арсения, и Антон просто не хочет рисковать и тревожить то тёплое, почти семейное счастье, что есть у них сейчас, какими-то непонятными фантазиями: неизвестно, как Арс на это отреагирует, и Антон по-настоящему боится это узнавать. Некоторые вещи, как улей, не стоит ворошить. И всё же такие мысли ощутимо грызут изнутри и гнетут, и Шастун всё реже испытывает желание обращаться в пса, потому что носить ошейник в этой форме, когда он хочет ощутить его на своей человеческой шее, становится слишком невыносимо в последнее время. Внутренний зверь жалобно скулит где-то на грани сознания, не понимая, за что человеческая сущность с ним так обходится, и прежняя гармония нарушается; Антон понемногу замыкается в себе: извращенские фантазии преследуют его практически постоянно, и оттого ему неловко и даже как-то стыдно смотреть Арсению в глаза, несмотря на то что тот всё так же окружает Шастуна своей всепоглощающей любовью, и это, казалось бы, должно помогать, но Антону становится только хуже, потому что он просто не может перестать думать об этом и уделять беспокоящемуся о его состоянии Попову столько внимания, сколько тот заслуживает. И это всё длится до тех пор, пока одним вечером, когда они, пересматривая их любимую комедию, которая была ими просмотрена около десятка раз, сидят в зале на диване, Арсений не замечает, что Антонов взгляд направлен в угол, а не в телевизор, и не спрашивает в лоб о том, что с ним происходит (разумеется, тот спрашивал и раньше, но Шастун отнекивался, говоря, что всё в полном порядке, однако сейчас — по воинственному взгляду голубых глаз и напряжённо сведённым бровям понятно — тот намерен добиться честного ответа на поставленный вопрос). Антон, хмурясь и прикусывая нижнюю губу, решает, что пора уже перестать бегать от Арсения, потому что ни к чему хорошему это не приведёт, а Шастун ни в коем случае не хочет усугубить их прекрасные отношения, в которых обговаривать тревожащее — негласное правило. Шаст глубоко вдыхает через нос и, теребя ткань футболки и не поднимая взгляд на Арса, на выдохе наконец признаётся в, по его мнению, ужасном: — Мне кажется, я больной извращенец. — Робко переводит глаза с пола на всё такого же нахмуренного Арсения, что смотрит на него с явным вопросом в глазах. — С чего ты это взял? — с искренним непониманием; Попов практически сразу берёт его руки в свои и сжимает в поддерживающем жесте — становится на самую капельку спокойнее, но не то чтобы это сильно помогает. — Почему ты так думаешь, Шаст? Антон застывает с приоткрытым ртом на несколько бесконечно долгих секунд, не зная даже, как облечь в слова то, что вертится в его голове размытыми картинами вот уже несколько недель; Арсений мягко поглаживает тыльные стороны его ладоней, и от этого не становится легче от слова совсем — беспочвенный страх скручивает внутренности, а в горле словно появляется ком, который Шастун едва проглатывает. Мурашки бегут по всему телу, вынуждая зябко вздрогнуть; в голубых глазах напротив, что смотрят с неподдельной заботой и искренним переживанием, теплота и любовь, и Антон решает ей довериться: это же Арсений, самый близкий ему человек! Он имеет право знать, пусть и признаваться в таком позорно и жутко стыдно. — Я хочу попробовать паппи-плей, — выдыхает Антон резко, безвозвратно прыгая в пропасть, надеясь, что это будет того стоить. — Хочу быть твоим хорошим мальчиком не только в форме собаки, понимаешь? — изгибает брови, смотря то в правый Арсов глаз, то в левый, пытаясь уловить его реакцию, но тот практически не изменяется в лице — разве что хмуриться перестаёт. — Я ненормальный, да?.. — искривляется словно от зубной боли и опускает голову, отводя взгляд. Арсений, к удивлению Антона, не проявляет вообще никакой негативной реакции — даже невербально, — наоборот, коротко облегчённо выдыхает и улыбается мягко. — Ты ненормальный только потому, что решил из-за желания попробовать что-то такое окрестить себя ебанутым извращенцем, Шаст, — чужие руки сжимают крепче, поглаживая прохладную кожу. — Твой кинк не делает тебя странным. Ну, может совсем чуть-чуть, но! Я где-то читал, что «странное», — он делает кавычки руками, — лежит вне шкалы хорошего и плохого. Просто кто-то тащится там, не знаю, от порки, кто-то — от публичности, а ты — от похвалы и конкретных движений. Это нормально, понимаешь? Антон не понимает до конца, потому что зёрна сомнения — живучие твари, но ему становится чуточку легче от ощущения, что Арсений в этой борьбе на его стороне. Тот готов и руку протянуть, и успокоить, и убедить в том, что быть ебанутым надо с гордостью. Ладно, Арс сказал не совсем это, — а точнее, совсем не это, — но сути не меняет. Арсений едва заметно сглатывает, наблюдая за бегающими глазами напротив — шестерёнки в чужом мозгу явно пытаются перестроиться на новый режим работы. Необходимо сейчас пропускать каждое слово через фильтр и не ляпнуть лишнего, чтобы не загнать Шаста ещё глубже в дебри собственного сознания (а навык самокопания у того развит вполне неплохо). На время Арс становится безопасной комнатой с поролоновыми стенами, где можно выливать любые эмоции от сомнения до страха и знать, что никто не торопит на выход. — Пока не особо понимаю, но тебе точно верю, — у Антона с души падает не камень, а средних размеров камушек, и в его случае это действительно победа и заслуга Арсения, который целует искусанные губы и следом обнимает, смешно укладывая голову на плечо. — Ты хочешь чего-то конкретного? — шепчет. — Или тебе нужно время, и мы не будем торопиться воплощать желания? Рука Арса скользит по спине, собирая ткань футболки в мелкие складки, и вырисовывает абстрактные фигуры, позволяя Шасту обдумать вопросы в тишине и защищённости. — Не знаю, — спустя, кажется, целую вечность неопределённо отзывается Антон, приобнимая Попова за талию. — У меня есть некоторые… фантазии, — споткнувшись на середине предложения, неловко продолжает он. — Мне просто хочется, наверное, посидеть у тебя в ногах, и чтобы ты, ну, разговаривал со мной как с псом, — крепко зажмурившись, наконец озвучивает свои желания Шастун, ощущая, как заливаются румянцем щёки — какой же кошмар. — Это так тупо, — утыкается правой половиной лица в мягкие чёрные волосы — становится слишком стыдно. Арсений сразу же поднимает голову и смотрит в травянистые глаза с некоторой долей осуждения. — Ша-а-ст, отставить загоны. — Чмокает в лоб, обхватив ладонями подбородок. — Иди сюда. — Антон руками вновь обвивает крепко, прижимаясь плотнее. Арс только сейчас вспоминает первую часть реплики, и от подкинутых мыслями картинок становится ощутимо плохо(рошо). Он тяжело выдыхает прижавшемуся Шасту куда-то в шею, представляя, как тот действительно сидит в ногах, глядит своими невозможными светлыми глазами снизу вверх и, господи прости, высовывает язык, как настоящий пёс. Вместе с этим Арсению думается, что если один башкой двинулся — это грустно, а если оба ебанутые — хорошо. Он тихонько хихикает. — Мы можем начать с плавного разгона, да? Чтобы ты прощупал границы, — отстраняется немного, чтобы посмотреть на реакцию. Антон кивает, улыбаясь, и бурчит под нос: — Я буду щупать границы, а ты — меня. — Шаст! — Смеётся тихонько и зарывается пальцами в чужие кудряшки — те после поездки на море ещё выгоревшие и вьются сильнее; Шастун, прикрывая глаза доверчиво, также хихикает, растягивая улыбку: кажется, непонятный и тупой страх начинает постепенно ослаблять свою противную хватку. — А если серьёзно, то я думаю, что вряд ли ты сможешь сделать что-то, что меня прям испугает, — отсмеявшись, Антон снова открывает глаза, находя ими заинтересованные Арсовы. — Хотя, если я вдруг в процессе пойму, что мне не втыкает, так будет только лучше для всех. — Улыбается с толикой наигранности, потому что Шастун уверен на миллиард процентов из ста, что ему будет пиздец как «втыкать», а Арсений только вскидывает бровь. — То есть мы правда попробуем? — с надеждой во взгляде. — Конечно! — тут же отзывается Попов, кивая пару раз и расплываясь в своей самой красивой улыбке, которую так любит Антон. — Только не сегодня, окей? — вскидывает брови к волосам — Арсений как раз заботливо поправляет ему чёлку. — Конечно, Шаст, когда тебе будет комфортно, тогда и попробуем, — Арс проводит рукой по его скуле и, зарывшись ею в кудряшки на затылке, вновь прижимается к Антоновым пухлым губам в мягком поцелуе. Шастун обнимает его крепче и с готовностью отвечает на поцелуй, чувствуя, как спокойствие от самых губ распространяется по всему телу, и сейчас он испытывает желание рассмеяться в лицо той его части, которая шептала, что Арсений окрестит его больным извращенцем, потому что на деле всё оказалось совсем наоборот. — Я так тебя люблю, Арс, — шепчет Шаст по окончании поцелуя, не открывая глаз, и шестым чувством понимает, что тот улыбается умилённо. — И я тебя люблю, мой хороший, — отвечает на его признание Арс и, чмокнув его ещё раз в уголок губ, укладывается обратно ему на плечо. *** Тёплые арсеньевские ладони скользят по обнажённым шастуновским бёдрам вверх, цепляясь за короткие тёмные волоски, и останавливаются аккурат у паха, когда сам Арс отрывает взгляд от любимой кожи, покрытой мелкими мурашками, и смотрит наверх — на Антона. Тот, наверное, давно позорно закрыл бы лицо руками от картины перед глазами: он, голый, стоит перед Арсением, сидящим на кровати, — но они слишком давно вместе, и Арсений глядит слишком любяще (в его глазах уже мелькают огоньки, пробиваясь искорками). В руке Арса оказывается уже знакомое Шасту плотное эрекционное кольцо — классика чёрного цвета. Пальцами свободной руки Арсений проводит по Шастову поднимающемуся члену от самого основания до головки — не торопится, скорее ласкает. Отзывчивость Антона в реакциях на подобное всегда была для Арса чем-то из категории «бесконечно можно смотреть на три вещи» — и он смотрит. Шаст слегка прогибается в спине, откидывая голову — его кадык дёргается от частых сглатываний слюны, задевая плотный кожаный ошейник, — а одну руку укладывает Арсению на плечо — и сжимает несильно, мол, продолжай. Антон возвращает взгляд вниз, когда чувствует, что жар чужих ладоней пропал с кожи — теперь они растягивают кольцо, чтобы надеть наконец. Член и мошонка проходят через него, и чёрный силикон облегает основание, ощутимо сдавливая. Шаст выдыхает, прикрывая глаза, а Арсений, кажется, не дышит совсем — любуется, как и всегда. — Порядок? — голос Арса после долго молчания звучит хрипло, и это не делает ситуацию лучше — ноги у Антона, конечно, не подкашиваются, но мозг посылает сигнал удовольствия по всему телу. Почему-то забота в такие моменты кажется ещё более явной. — Порядок, — отвечает так же тихо. Арсений улыбается мягко, а затем берёт лежащий рядом поводок и привычным движением (единственное отличие заключается в том, что все разы до этого Антон был в собачьей форме и довольно размахивал хвостом, предвкушая скорую прогулку, а не стоял на коленях, будучи полностью голым — во всевозможных смыслах) цепляет тот за ошейник, пока Шастун чуть приподнимает голову. — Встанешь в коленно-локтевую? Хочу тебя растянуть, — в полутьме комнаты не видно цвета лица Антона — Арс уверен, что он как минимум ярко-розовый. Шаст начинает было забираться на кровать, но чужая рука придерживает за запястье, и приходится обернуться с вопросительным выражением. — Давай на пол, а животом ляжешь на матрас, — Антон кивает машинально и только спустя несколько долгих секунд понимает, что ему предложил Арс. На замешательство Шаста Арсений реагирует по-своему — он ведь не знает, что того просто неожиданно торкнула такая, казалось бы, обычная поза, и замешательство это не имеет никакой негативной окраски, скорее привкус осознания. — Говори, если некомфортно, Шаст. Ты можешь встать, как тебе удобно, — добавляет на всякий случай, но Антон в ответ хитро улыбается и опускается так, как ему сказали. За спиной слышится довольный выдох. Арсению нравится Шаста разглядывать, рассматривать, впитывать облик в себя — тот красивый весь, от кончиков волос до пят. Ёрзает сейчас на кровати, пытается устроиться, укладывает голову на сложенные перед собой руки, едва слышно пыхтит, и всё это — красиво. Может, не в классическом понимании, но у Арса свои понятия и чужие ему не нужны. — Ну ты чего там? — бормочет едва различимо, приходится угадывать буквы. Арсений отлипает достаточно быстро, но не без усилий — не отвечает на вопрос словесно, только присаживается сзади, касается руками ягодиц, разводит их в стороны, сжимает до белых следов под пальцами, после несильно шлёпая. Как же коротит оттого, что Антон отзывчивый во всех отношениях — покрывается мурашками, подаётся вперёд, шумно выдыхает. Ладони безостановочно наглаживают любые доступные участки кожи, спускаются на заднюю часть бёдер, и чувствительные подушечки пальцев по мере движения ловят десятки волосков. Слова вырываются раньше, чем Арсений успевает прогнать их через внутренний фильтр: — У пёсика мягкая шёрстка, — и сам моментально понимает, как это звучит. Антон под руками застывает на секунду, а после скулит, пытаясь контролировать собственную громкость. То ли чтобы Арс не услышал, то ли потому, что не ожидал сам от себя такой реакции. Звук в любом случае отзывается внизу живота закручивающимся жарким вихрем. Ждать дольше нет сил, и скулёж Шаста только сокращает возможное время ожидания. Прохладная смазка льётся на ладонь — Арс растирает её, чтобы уже тёплыми пальцами коснуться входа, огладить по кругу и, надавливая средним и указательным, проникнуть внутрь под очаровательный полустон. Антон, не знающий, куда себя деть, цепляется руками за простынь и сминает её сильнее, когда Арсовы пальцы входят глубже, приятно распирая стенки. Хорошо. Арсений не столько растягивает или трахает, сколько дразнит, совершая тягучие поступательные движения. Внезапно тепло чужих рук исчезает с кожи, и теперь они давят на внутреннюю часть бёдер, намекая раздвинуть ноги пошире. Едва Антон слушается, переставляя покрасневшие коленки подальше друг от друга, как его голову поднимают вверх рывком поводка, заставляя поперхнуться воздухом и закашляться — ошейник неприлично сильно давит, оставляя краснеющие следы на нежной коже шеи. — У меня для тебя кое-что есть, — шепчет, плавно доставая пальцы, пока лёгкие Антона пытаются вобрать достаточно кислорода. Ответить тот не может физически, оставаясь в позиции, где можно только безоговорочно доверять и ждать. И есть в этом незнании следующей секунды что-то волшебное. Сжатого, чуть пульсирующего входа касается холодный металл — Арсений кружит им на поверхности пару секунд, чтобы собрать оставшуюся смазку, и, когда тот наконец проникает внутрь, Шаст дёргается от контраста температур, создавая ещё большее давление на горло. Пространство внутри заполняется, и Антон хочет было удовлетворённо и облегчённо выдохнуть — мысль о том, что пробка для него не что-то новое, мелькает сама собой, но следом на коже бёдер ощущается мех — он щекочет. До затуманенного разума доходит неожиданно быстро — хвост. Хвостик. Это осознание бьёт в голову, и Шасту стоит огромных усилий не заскулить во весь голос. Арсений, любимый Арсений, превратил его в послушного домашнего пса. Тот самый Арс, который давит сейчас на пробку, одновременно натягивая поводок ещё сильнее; Антон или кончит, или задохнётся — другого не дано, потому что воздуха критически не хватает, а давно налившийся кровью член слишком приятно трётся о край матраса. Несколько тягучих, как ириска, поцелуев рассыпаются по его шее и спине, когда неожиданная порция кислорода наконец проникает в лёгкие, обжигая, а голова плюхается обратно на кровать. Попов даёт ему некоторое время на то, чтобы прийти в себя и более-менее выровнять дыхание, и первое, что спрашивает Антон хриплым голосом, это... — Какого он цвета? Арсовы уголки губ невольно расплываются в мягкой улыбке, и он, оставив ещё один поцелуй на Шастовой лопатке, отвечает просто: — Белого. Антон с силой прикрывает глаза, тяжело сглатывает и приоткрывает рот, выдыхая громко, когда Арсений проводит по хвостику вниз, приглаживая искусственную шерсть и слегка оттягивая пробку, и наклоняется к его уху, шепча: — Тебе очень идёт, — целует в хрящик мягко, пока Шастун, чьё сердце бьётся в груди задушенной птицей, пытается понять, почему его мозг так реагирует на, казалось бы, самые простые слова, вынуждая член возбуждённо дёрнуться. — Пора подниматься, мой хороший, — Арсений на этот раз не так сильно тянет за поводок и встаёт с колен одновременно с тем, как Антон отрывается от кровати и тоже хочет было подняться, но Попов кладёт руку ему на плечо и несильно давит. Шаст, послушно усаживаясь на собственные ноги и привыкая к ощущению щекочущего хвоста, поднимает глаза на любимое лицо, ловит арсеньевский красноречивый взгляд, приказывающий ему остаться в ногах, и сглатывает снова — дыхание, в который уже раз, в пизду сбивается. Арсений вновь тянет поводок на себя, вынуждая Антона сделать несколько неловких шагов навстречу, а затем, продолжая смотреть в глядящие так преданно травянистые глаза и удовлетворённо улыбаясь, расстёгивает пуговицу на своих персиковых шортах и вжикает ширинкой; они без всяких препятствий соскальзывают вниз по стройным ногам, оголяя наливающийся кровью член (отсутствие трусов на Арсе не удивляет от слова совсем — Шаст лишь едва заметно усмехается, наблюдая за тем, как тот перешагивает через валяющуюся в ногах одежду и отодвигает её ближе к кровати). Попов, дёргая за поводок, заставляет Антона вновь поднять взгляд и, кивнув на свой член, командует: — Будь хорошим мальчиком, подрочи мне. Шаст, глубоко втягивая носом воздух, снова хочет было сглотнуть накопившуюся во рту вязкую слюну, но находит ей куда лучшее применение: глядя в тёмные голубые глаза, с самым невинным видом, который только способен принять в такой ситуации, высовывает язык и лижет свою правую ладонь несколько раз, а после наконец уверенно обхватывает арсеньевский ствол плотным кольцом, проводит тягуче от самого основания до головки, размазывает по ней выступивший из уретры предэякулят, чем выбивает из Арса низкий стон. Антон не спускает глаз с его лица и видит, как Арсений, едва хмуря брови, приоткрывает рот, начиная дышать чаще и глубже, видит, как часто тот облизывает пересыхающие губы, и краем зрения замечает, как он сильнее наматывает поводок на ладонь в несколько оборотов и крепко сжимает кулак. — Антош, — зовёт его Попов, когда тот неторопливо водит рукой по его стволу, и правой, свободной от поводка рукой зарывается в русые волны. — Мой послушный пёсик, откроешь ротик? — несильно сжимая его кудри в своём кулаке, Арсений заставляет Шастуна чуть приподнять голову и смотрит на него выжидающе тем самым взглядом, что прибивает к земле своим сексуальным давлением похлеще всего остального. У Антона, кажется, скоро обнаружится либо астма, либо аритмия — иного не дано. Шаст глядит в ответ сначала непонимающе, а затем так несмело и осторожно, словно это его первый раз, а он сам зашуганная стесняшка, боящаяся сказать слово «секс» вслух, приоткрывает рот, широко высовывая язык (что-то подсказывает, что от него хотят именно этого) и сглатывая уже в таком положении, а Арс приподнимает уголки губ одобрительно и, расслабив кулак в волосах, чешет его за ушком. — Умница. Хороший пёсик, — хвалит его Арсений с бархатной хрипотцой, и Антон, невольно чуть пряча язык и чувствуя, как дёргается от возбуждения собственный член (кажется, что он бы прямо сейчас кончил без единого прикосновения к себе от одних этих слов, если бы на нём не было эрекционного кольца, исключающего такую возможность), выдыхает громко, потому что это всё — совершенно невыносимо и вызывает слишком сильную внутреннюю реакцию. Шастун безбожно краснеет от смущения и опускает руку, которой плавно надрачивал Арсению, к себе на бёдра, когда тот касается её подушечками пальцев пару раз. Попов, придерживая свой крепко стоящий ствол у основания, касается головкой вновь высунутого антоновского языка и плавно проезжается по нему вперёд-назад; Антон доверчиво прикрывает глаза, пока Арсений неторопливо скользит глубже, почти до горла — Шаст прикладывает огромные усилия, чтобы не смыкать губы. Арс с негромким полустоном подаётся назад, проскальзывая практически до самого кончика языка, слюна с которого вот-вот начнёт капать на пол, а затем снова толкается почти до упора, и Шаст сглатывает излишки жидкости во рту, что в его положении, честно, весьма затруднительно — Попов, продолжающий неспешно двигаться туда-сюда, вот совсем не помогает, но Антон нагло соврёт, если скажет, что ему это всё не нравится до дрожи в ногах и закатывающихся под прикрытыми веками глаз. Антон впадает в некий транс к моменту, когда Арсений, намотав поводок на руку до предела, вдруг резко притягивает Шастуна к себе и толкается членом до упора в расслабленное горло — держит за поводок крепко, не позволяя уткнувшемуся носом в лобок Антону отстраниться. Шаст, закашливаясь от неожиданности и неконтролируемо пытаясь податься назад, тут же распахивает глаза и неловко кладёт обе руки Арсу чуть выше колен, поднимая на него вопросительный взгляд; Антон смущающе булькает на арсовском члене, откровенно давится, когда Попов совершает мелкую фрикцию в попытке толкнуться глубже, и смаргивает выступившие на глазах слёзы, несильно сжимая арсеньевские бёдра. Арс, кажется, не обращает на это совершенно никакого внимания, продолжая держать поводок предельно натянутым, отчего на его предплечье отчётливо становятся видны тёмные вены, и, пока Шаст, покорно смирившись со своим положением, пробует глубоко вдохнуть носом (ощущение, что он задыхается, никак не хочет исчезать), слишком нежно, в противовес всему происходящему, поправляет пушистую чёлку и, положив руку на его линию челюсти, проводит большим пальцем по антоновской верхней губе, так красиво растянутой арсеньевским членом; Антон, смотря на Попова сквозь слёзную пелену, мычит и изгибает брови, булькая скопившейся вязкой слюной. — Ну, ну, тише, — стирает подушечкой того же пальца скатывающуюся из уголка левого глаза слезу и улыбается ласково, а затем этой рукой зарывается в кудри на Антоновом затылке и вжимает его в себя до упора, вызывая очередной приступ кашля — Шаст, пытавшийся вдохнуть, касается дрожащим кончиком языка яиц. Арсений держит его в таком положении ещё несколько бесконечно долгих секунд, а затем разом ослабляет хватку поводка и убирает руку с затылка, и Шастун в то же мгновение отстраняется, сгибаясь, и жадно хватая ртом воздух, закашливается; Попов опускается перед ним на корточки и осторожно берёт его лицо в свои заботливые руки, стирая слёзы и заглядывая в заплаканные травянистые глаза. — Как пёсик себя чувствует? — спрашивает он, чуть наклоняя голову в сторону, а Антон, прижимая ладони к тыльным сторонам Арсовых, и, сглотнув пенообразную слюну, которой во рту слишком много, одними губами произносит: «охуенно»; Попов улыбается довольно и на несколько секунд прижимается к растраханным антоновским губам в полном любви поцелуе. Отстранившись, Арсений поднимается на ноги, а Антон прочищает горло и опускает взгляд на собственный член, стянутый эрекционным кольцом и стоящий так крепко, что это потихоньку становится приятно-болезненным — Шастун сам своего рода мазохист; Попов мягким движением слабо тянет поводок на себя, привлекая внимание, и Антон поднимает взгляд. — Продолжим, — говорит тот с улыбкой, и Шаст так же приподнимает уголки губ, а после сплёвывает на ладонь и, сомкнув плотный кулак на арсовском члене, с оттяжкой проводит им по всей длине; придвигается ближе и снова высовывает язык, упирая в него головку и весьма недвусмысленно подставляя Попову собственное лицо, ускоряет свои движения. Арсений без всяких затруднений понимает антоновские желания и спустя пару минут и несколько десятков толчков в такой охуительно узкий кулак кончает прикрывшему глаза и мелко вздрогнувшему Шастуну на лицо: сперма неосторожно попадает на язык, губы и щёки, и несколько капель рассыпается рядом с уголком левого глаза и бровью. Антон аккуратно открывает глаза, но двигаться не спешит — только медленно опускает руку обратно на бедро, тяжело дыша. — Очаровательный пёс… Тебе идёт, — Арсений улыбается, отмечая чужую реакцию в виде дёрнувшихся уголков губ, и следом тянет ладонь к лицу Шаста, чтобы проехаться большим пальцем по влажной, раскрасневшейся нижней губе и, собрав несколько капель спермы, проскользнуть внутрь. Антон отзывается моментально — смыкает губы на пальце, кружащем по языку, и, смешав солоноватую горечь с собственной слюной, сглатывает, тут же вновь открывая рот. Как будто мёда поел. — Что такое, ещё хочешь? — В ответ кивок. Арсений удовлетворённо хмыкает и указательным и средним собирает ещё несколько подсыхающих белёсых капель (на этот раз со щеки), но тянет их не Антону, готовому и ждущему, а к себе в рот, порнушно слизывая широким мазком языка под взглядом удивлённо раскрытых глаз, смотрящих снизу. Выражение лица Арса — наигранно недоуменное, когда тот смотрит на собственные пальцы, сглотнув сперму, — ставит в тупик и Шаста. Что он там такого увидел? Благо, думать долго не приходится, потому что слышится тихое: — У меня тут, кажется, что-то осталось, поможешь? — и невинно протягивает ладонь Антону, показывая, что там действительно красуются ещё несколько следов вперемешку со слюной Арсения. Пять. Пять секунд требуется Шасту, чтобы произвести сразу несколько действий — с силой зажмуриться, закатив глаза под веками, снова посмотреть на Арса, приподнявшего брови в ожидании, и на раскрытую ладонь, находящуюся в нескольких сантиметрах. Антон не делает ситуацию лучше. Антон ничего не говорит. Антон сам подаётся вперёд, ловит пальцы блестящим языком и вылизывает их под тихое и хриплое «хороший пёсик, умница», доносящееся сверху. Антон сглатывает всё то содержимое, что красовалась на коже Арсения. Антон чувствует, как Арс наклоняется и с невозможной нежностью целует его в лоб. Губы Арсения на секунду отстраняются и застывают в миллиметре — в следующее мгновение он приоткрывает рот и, высунув язык, кончиком слизывает последние остатки спермы прямиком с лица, чем заставляет Шаста замереть с крутящимся в сознании «боже, что он творит»; Арс оставляет влажные следы слюны в тех местах, на которых виднелись капли, и короткими поцелуями спускается до губ, наконец впиваясь в них и разделяя на двоих эту звенящую похоть. Антон в поцелуй несдержанно мычит, едва не подпрыгивая на месте от нетерпения и ощущения, что они оба наконец дорвались. Их языки горчат Арсовой спермой, но оба с этого скорее кайфуют, нежели морщатся — Шастуну, вылизывающему его рот и зарывающемуся пальцами в тёмные волосы, вообще до фонаря. Оторвавшись от любимых губ и присев на корточки, Арсений тратит несколько секунд на то, чтобы снять эрекционное кольцо под негромкий шастовский стон и отложить его к шортам — потом всё уберут; обхватив Антонов член сухой ладонью и размазывая капельку предэякулята по головке, Попов вновь приникает к приоткрытому рту в нежном поцелуе, ловя его несдержанное мычание губами и на ощупь отцепляя поводок от ошейника. — Давай на кровать? — спрашивает Арсений, встречаясь взглядом с поплывшим антоновским — его зрачки расширены, и это выглядит очень красиво; он не сдерживается и рассыпает ещё несколько поцелуев по Шастовой линии челюсти, пока тот улыбается нежно и пытается кончиком носа потереться об Арсово лицо. Антон кивает и поднимается следом за Арсением, что заботливо подаёт ему руку и придерживает за предплечье: ноги самую малость затекли и чуть подрагивают. Арс забирается на кровать первым и сразу же становится в коленно-локтевую, широко расставляя ноги и прогибаясь в пояснице: он уже растянут, поэтому они могут не медлить, но Шаст, забравшийся следом и выдавивший смазку себе на руку, всё равно погружается в него тремя пальцами и около минуты совершает приятные толчки под арсеньевские мелодичные стоны. Антон вытаскивает пальцы и льёт на эту же руку новую порцию смазки, распределяя по собственному члену, а Арсений предвкушающе прикусывает губу и сильнее прогибается; Шастун входит в него сразу до упора с громким выдохом, вызывающим приятные мурашки, и, наклонившись, целует арсеньевский затылок. — Кончишь, когда я разрешу, — говорит Попов, подаваясь бёдрами Антону навстречу на следующем толчке, и тот стонет только от этого, грубее сжимая Арсову кожу и ускоряя собственные движения — хвостик от пробки, что всё ещё находится в нём, мельтешит туда-сюда, щекоча бедро; Арсений мельком приподнимает уголки губ, роняя голову на соединённые руки и закатывая глаза, и наслаждаясь отрывистыми сильными фрикциями. Антон постоянно то увеличивает и скорость, и амплитуду толчков, то, наоборот, замедляется, двигаясь томительно-сладко, то задерживается внутри без движения, и Арсений громко стонет оттого, как хорошо и приятно Шастун ему делает, когда в совокупности с этим постоянно меняющимся темпом задевает простату. В один момент, когда он двигается быстро и сильно и припадает грудью к Арсовой спине, Антон то ли осознанно, то ли не отдавая себе в этом отчёта начинает дышать часто-часто приоткрытым ртом, как делают запыхавшиеся собаки, и Арсения передёргивает от этой мысли — что-то внутри ёкает, но у Попова нет сил разбираться с этим: всё его внимание сосредотачивается на охуительно приятных толчках. Одно Арсений знает наверняка — что-то такое Антон ощущал каждый раз, когда тот его называл пёсиком. Шаст ускоряет темп размашистых толчков в его податливое тело и, получив разрешение, кончает, вызывая мелодичный стон у Попова, когда тот чувствует горячую сперму внутри себя; Антон ещё несколько секунд двигается по инерции, смешивая прозрачную смазку с собственным семенем, пока Арсений закатывает глаза и сминает в руке одеяло — он замирает на секунду, а после мелко подрагивает под поглаживающими руками. — Блять… — и это «блять» от Антона не имеет ничего общего с шоком или недоумением, оно насквозь пропитано восхищением к пытающемуся отдышаться Арсению — тот улыбается как-то безумно и, обернувшись, из последних сил стреляет глазками, мол, смотри, как мы умеем. — Красивый, хороший мой, самый лучший, такой… — продолжает Шаст, но следующие его слова теряются в разлившемся море поцелуев; они начинаются от шеи, стекают по спине с несколькими десятками родинок, а следом опускаются к копчику и ягодицам. Под губами солоновато от выступившего пота, но Антону не может быть противно — он, наоборот, с жадностью подхватывает кончиком языка маленькие капельки. Арсений хочет было подняться наконец, чтобы зацеловать Шаста в ответ, но тот попытку мягко пресекает — давит ладонью на спину, опуская обратно. — Полежи чуток, — шепчет. — Шаст… — Вот неугомонный, а, — и, театрально изобразив недовольство чужим поведением, раздвигает руками ягодицы. Кажется, Арсений понимает, к чему идёт дело, потому что утыкается покрасневшим лицом в сложенные руки и стонет. Картина перед глазами Антона поистине невозможная — из пульсирующей, растраханной дырки вытекают капли его собственной спермы, пачкая одеяло. Арсений, наверное, ругаться будет, но сейчас он только подаётся назад от нетерпения, смешанного со стыдом, и Шаст гулко сглатывает накопившуюся слюну, чтобы в следующую секунду припасть к открытому входу губами, высасывая вязкую жидкость. Отстраняется на мгновение и не просит, а почти приказывает: — Помоги мне, давай, — лёгкий шлепок прилетает по правой ягодице, чтобы Арс, всё ещё дышащий куда-то в мятую ткань покрывала, обратил на Антона внимание. Арсений, правда, даже так не сразу фокусируется на словах — проходит несколько мгновений, прежде чем он понимает, чего от него требуют. Он выдыхает с измученным стоном и, оттопыривая задницу, выдавливает из себя остатки спермы, позволяя довольно улыбающемуся Шасту подхватывать её раскрытым ртом. Антон — осознанно или нет — переходит на мелкие движения языком, словно мороженое вылизывает или миску после корма, как делают пёсики. Когда кожа начинает блестеть от слюны, Шаст любуется на проделанную работу, облизываясь, и валится рядом с Арсением, сгребая того в не очень удобное объятие — для наибольшего комфорта стоило бы перевернуться с бока на спину и подтянуть на себя Арса, но сил нет никаких. Антон ощущает, как в чужой грудной клетке ускоренно бьётся сердце — наверное, у него так же. — Пиздец, — выдыхает Арсений, пытаясь заглянуть в травянистые глаза напротив. Те сияют так ярко, что ещё чуть-чуть и в них родятся звёзды. Арсу невольно думается, что любить кого-то сильнее просто невозможно физически, не найдётся в нём больше ни для кого такой гигантской порции любви. Она только для Антона. — Пиздец, — отзывается эхом в ответ тихо-тихо и добавляет: — Я тебя так люблю, что аж... — Я тоже не могу это никак описать, и я тебя тоже люблю, — перебивает, чмокая в кончик носа, а затем в губы. Антон отвечает на его поцелуй с невероятной самоотдачей и обнимает его крепче; кажется, будто он вот-вот на атомы расщепится от любви к Арсению, потому что не может настолько сильное чувство существовать и процветать в пределах такого крошечного тела по сравнению с его всеобъемлющими масштабами. — Я так благодарен тебе за то, что ты согласился, — полушёпотом признаётся Шастун, глядя на Арсения с нескрываемым обожанием в глазах и чуть изогнутыми бровями — у Попова от одного этого взгляда сердце кульбит делает и лицо трескается. — Ты прям волшебник, исполняющий голубые пушистые мечты. — А у меня не было шансов отказаться, — хмыкает Арс, — Я давно заметил, что ты как-то необычно реагируешь, когда я заправляю твои кудряшки за ухо и немного чешу, так что… И ещё эта твоя шея… — Я понял, понял, не продолжай, — закрывает лицо руками и смеётся сам с себя — ну как можно было подумать, что Арсений не заметит? Как бы Антон ни старался скрывать новые открытые в себе фетиши и кинки, в адекватности которых он сам зачастую не уверен, у него не получается — не зря Арс говорит, что тот похож на чистый лист, всё легко читается. Может, это и хорошо. Шаст, конечно, учится говорить словами через рот, в чём Арсений его безоговорочно поддерживает и даёт время на подумать, но иногда смелости всё равно не хватает. И тогда-то как раз Арс считывает невербальные знаки и понимает — да, что-то нашёл в себе, что-то, что сложно и трудно выразить, но Антон старается и всё равно говорит. Не в момент осознания, даже не через час и не через день — иногда требуется неделя, а порой ещё больше, но всё это только подтверждает его работу над собой и то, что Арс не зря из года в год даёт понять — «со мной безопасно, ты можешь высказаться». Антон безмерно счастлив быть рядом с человеком, который примет практически что угодно и никогда не осудит, и в такие моменты появляется особенно чёткое понимание того, что его сердце в выборе Арсения уж точно не ошиблось.