Страсть к экспериментам

С каждым шагом Лаки затихал все больше. Ближе к заветной двери он затаил дыхание; дрожащими от предвкушения и неистового волнения пальцами отставил пустой поднос на одну из многочисленных коридорных тумб, стараясь не издавать лишних звуков. Сегодня наилучший — и наихудший впоследствии — день, когда горничный без «индивидуума» узнал о снижении заработной платы и решился на отчаянный, но спасительный для него, шаг — кража. Если Лаки продолжат задерживать и вычитать без слов и жалоб зарплату, то чем он жить будет с учетом того, что у него не было ни паспорта, ни подпольного заработка, ни папочки-покровителя? Куда он, бездомныш, подастся без имени, с одним прозвищем «Счастливчик», если менять работу? Сделать документы для него просто невозможно: ему не только никто не позволит, но и на подсознательно сам не хочет. Он просто заперт в семье Мелодис. Сойдет, если выполнять конкретно свою работу: протирать пыль, мыть полы, менять белье — в общем, следить за порядком. Но этим не ограничивалось. Парень мог простить завал на его плечи, хотя было еще несколько слуг; мог простить и уж очень грязные поручения, и дерьмовое отношение вместо равнодушного или нормального. В конце концов, он прощает забавы Дезире, заставившего его носить женскую форму горничных на мероприятиях в поместье. Лишь бы удовлетворить прихоти «кормящей руки». «Может, деньги копятся на масштабный проект, но обдирать меня одного — кощунство! — хотелось бы Лаки оправдать хозяина, да натерпелся до грани. — У всех нормальная плата, а у меня почти гроши! И ведь я не могу быть ни шпионом, ни «гончей», ни кем-то еще — мне просто не дают! За что мне одному снижают? За молчание и послушание? Ну теперь я делать этого не буду!» Пусть паренек был и правда в понятии мужского воспитания слабаком, запуганным кроликом, как подобает низшему классу, но не ожидать от него всю жизнь пакость тоже опасно. Тихий зверь — опасный зверь, будь то тигр или белка. Сегодня как раз бал. Опять много гостей, сплетен и интриг, в очередной раз надетый костюм горничной с ужасно наложенным гримом, — однако Лаки стоит не в зале, нося сверкающее в бокалах шампанское, а около таинственной двери в темном коридоре. Никогда никому не разрешалось заходить в один из корпусов поместья, только мажордому, но слежки и защиты за этим, как таковой, не велось. Все были припуганы и в то же время очень верны, чтобы ослушаться приказа. К тому же интереса к данной части огромнейшего поместья был мал так, как уверенность Лаки в том, что он выполнит поставленную им задачу. «Никто же здесь не ходит и ничего не трогает. Может, хоть что-то удастся взять и потом всунуть кому-нибудь на ночном рынке. Стоило бы просто начать с этой комнаты… И чего бояться?!» Парень никак не мог убедить себя в отважности. Даже крепко держа ручку одной из расписной двери, он внимательно осматривался, вслушивался и все ждал, когда его поймают с поличным, наденут наручники и переведут в темницу. «Всего одна вещь — и я смоюсь отсюда быстрее, чем чиновник после ночи в борделе!.. Ох, не стоило так думать: господин Мелодис практически тот же чиновник…» Напуганный собственной смелостью слуга резко открыл дверь и зашел сразу в ступор. Он ожидал какую-то кладовую, при богатом воображении — сокровищницу, на реальный «крайняк» — гардероб или склад обуви, а увидел вполне себе жилую комнатку: совмещенную с кабинетом спальню, причем внушительных размеров, просторную, но затемненную благодаря нависшим над окнами шторам. Тем не менее было видно практически все: банки с шурупами, гайками и мелкими детальками, склянки с лепестками растений, с семенами и примерами земли; запачканный, переполненный бумагой и механизмами рабочий стол, три шкафа с книгами. Наиболее выделялась висевшая над другой дверью картина с бабочками. Их было много на полотне, словно разбросанные роем на цветах, все приколоты в кончиках крыльях. От легкого шока почудилось, что автор столь интересной коллекции тенью прошел за скрытыми окнами с сачком и плоскогубцами. Это ударило по парню до холодного пота. «Здесь кто-то живет! — слуга экстренно профессиональным взглядом пытался разобраться и проанализировать состояние жителя берлоги. — Пыли не полках и столе не вижу… Есть свечи в кандилябре… И «мусора» столько, сколько не остается в комнате для гостей… Нет, точно кто-то живет! Зря я это затеял, надо сматываться отсюда к черту!» Отходя назад не поворачивая, парень прижимает руки к груди, как будто мог задеть ими пространство перед собой. Однако задел не ими, а спиной, и не гладкую древесину, а кое-кого сзади. — А!!! — пойманный с поличным поворачивается и сразу падает на колени, рвя и пачкая чулки. — Господин Мелодис, простите меня! — Господин Мелодис… — повторил протянуто хриповатый и грубый голос, заставив Лаки застыть с раскрытым ртом и глазами по пять копеек. Перед ним стоял вовсе не Дезире, который, по предположениям дурака-слуги, должен был его поймать и выбросить на произвол нищеты из поместья, а крупный, высокий и достаточно поживший, судя по легким морщинам у глаз, вовсе ничего не портящих, статный мужчина. Он с высокомерием и ненавистью смотрел на плебея ярко-голубыми глазами, такими же холодными, как пряжка ремня и свисающей на бедре цепью. — Я вроде запретил горе-сынку кого-либо пускать в мои покои, — продолжает медленно, постепенно вытягивая душу из ротика Лаки, старший, сложивший свои полномочия, хозяин, имея в виду весь закрытый корпус поместья, а не только одну комнату, — но, видимо, ему не хватило мозгов придумать не только ограничения и такие ужасно вульгарные наряды (он унизительно провел взглядом по макияжу и платью), но и уроки воспитания псов-прислужников. Имя? — Л… Л. л… Властный мужчина так тихо подошел, будто из-под земли вырос, что Лаки даже не успел привести себя в служебный порядок. Парень совершенно не ожидал бывшего патриарха семьи здесь, в «заброшенной» части поместья. Он думал, что Сальваторе Мелодис давно почил, захоронен где-то на кладбище за главной церковью города; знал только по портретам и воспринимал больше как героя холодных красок художника. Однако же, наоборот, тот жив, стоит в расцвете его лет за сорок, опираясь на дорогую именную трость, и повторяет точь-в-точь холод мазков масла на скулах и губах. — Что ты мельтишишь? — с разочарованным вздохом продолжает аристократ. — Неужели все слуги Дезире… Такие? Мне надо с ним позже, как тебя выпорят или отсекут твою руку за воровство и выкинут босым отсюда, провести беседу об его предпочтениях, помимо вопросов и выдержке воспитания. Тебе должно быть страшно и стыдно подставлять своего нанимателя — страшнее, чем лишиться жизни или части тела. — Л-Лаки! Лаки! Я Лаки! — воскликнул парень и забарахтался с комком в горле. — Господин, прошу, я сделаю все что угодно, только не лишайте меня работы! Каюсь, я хотел, хотел… Я не успел, я передумал! — отчаявшийся слуга без настоящего имени приподнялся на коленях и снова пал в поклон лбом до пола. — Прошу, эта работа — все, что у меня есть. Мне всего двадцать, мне некуда податься, у меня нет никакой возможности найти другую работу; не хочу умирать в холоде и голоде. Ваше Сиятельство, я согласен на любое понижение зарплаты, на розги или даже на отсечение руки — на всё, только дайте мне работать и не лишайте жизни! — …Прямо на всё? Прошло полчаса, а Лаки, как его посадили на кровать, не сдвинулся с места. Он потел в ладошках и обеспокоенно посматривал на дверь, за которой ходячий «шкаф» скрывался и громко шумел водой. Ему приказали «сидеть», словно сторожевому псу, и, как бы его задница не хотела оказаться в другом месте, осмелится нарушить приказ снова никак не решался. «Я ведь чувствовал, что что-то такое и будет! Я видел почти точно такую же ситуацию… Нет, дежавю неправильное — я же вообще не знал, что Мелодис-старший еще живой. Хотя что ему не быть живым, не так уж и старо выглядит, может чуть за сорок… Ну с чего я решил, что у меня все получится? Дурак, сам себя неизвестно во что втянул!» — мысли в «последний» день были только о самобичевании, с повторением одних и тех же недоумений по поводу собственной глупости. Прервать раздумья смог только хлопок двери — Сальваторе вернулся в исподнем, держа при этом мокрое полотенце на плече. С невозмутимым видом он подошел к Лаки, сел напротив него, не обратив внимание на шелохнувшуюся назад голову, и сразу накрыл его лицо, начиная растирать, смывать косметику. — Мм-мм! — те действия настолько хозяйские и бескомпромиссные, что на секунду слуге показалось ощущение оторванного носа или порезанных губ. — Этот грим отвратительно на тебе смотрится. Невозможно смотреть. И правда: все краски пудры, теней и помады остались на жестковатых ворсинках ткани. Теперь Лаки предстал истинным лицом: растерянным, бледнее белил, и очень милым веснушчатым. Мелодис проделал свою работу, обтер чужие мозолистые руки в придачу и нисколько не обратил внимание на преображение. Оттого сердце напуганного горничного продолжало отстукивать похоронный марш, а мысли затрещали с вопросом: «Что ему все-таки нужно?» — Раздевайся. Приказ был выполнен за минуту и только потом был обдуман, когда одни панталоны прикрывали драгоценный приключенческий зад. С каждым шагом, произнесенным словом в слабо освещенной комнате становилось ужасно трудно и дышать, и быть в уме. «Нет… Я начинаю догадываться…» Опустошенные глаза забегали по слегка волосатым и крепким рукам господина, который отошел к тумбе, выдвинул ящик и, подозрительно пошуршав, звякнув чем-то, достал странный предмет с мягко осветившимся округлым кончиком. Эта вещь заставила Лаки поджать пальцы на ногах, замереть с выпученными глазами и даже отбросить очки неосторожным вздрогом руки. «То самое!» — ходили разные слухи об «ушедшем» главе Мелодис, и одна из его причуд была в довольно противоречивых витающим тенденциям в светском обществе экспериментах. — Подними подушки, чтобы было удобно лечь, — Сальваторе продолжил возиться, что-то поднимать со дна ящичка до сих пор. — Мой господин, — горничный нащупал окуляры и отложил их на тумбу, решив участвовать без желания все увидеть в деталях, — не думаю, что я готов… Готов к подобному физически. — М? — что-то неодобрительно хрустнуло при вольности слуги. — Нет, я согласен на все! Вы не подумайте! — тот мигом исполнил краткую просьбу и даже прогладил руками подушки. — Просто, видите ли, я так понял, Вы хотите… — Ближе к делу. Лаки не умел хитрить. Он либо уходил от ответа, либо был прямолинейнее выглаженной скатерти на прямоугольном столе. И сейчас, пользуясь моментом спасения в прямом смысле своей шкуры, надеялся на свою умелость в честности, ведь честность, прежде всего, часть храбрости, за которую, в свою очередь, могут и наградить. — Не будет ли разумно не делать меня объектом что бы Вы ни хотели сделать? Я на полном рабочем дне и не такой чистый, как Его Сиятельство, только что вышедший из душа. И опыт ничтожно мал, — эти смешные слова заставили слугу улыбнуться и тут же подавить порыв отчаянного смешка верхней губой поверх нижней. Мелодис повернул голову назад медленно, что недлинные распущенные волосы мягко скользнули на плечо. Его большое тело до сих пор скрывало форму предмета, но по запаху нежных оливок, тянущемуся от хозяина, всё внутри намекало именно на те эксперименты. — Недурный. Но кто сказал, что ты будешь объектом? — мужчина громко, бархатно хмыкнул грудью и подошел к кровати. Чутье не ошиблось. Перед Лаки, приглядевшимся проблемными «кротовыми» глазами, была самая настоящая игрушка богатых гедонистов — фаллоимитатор. Сделан он был, на слепой взгляд, ювелирно, аккуратно и повторял практически то же, что было у каждого мужчины снизу за тканью. Именно от него пахло оливковым маслом, но не тем, что принимается в кулинарии, а явно специально подготовленным. Слыша об оргиях и популярных красочных домах, парень никогда не видел вживую человека, способного разделить ложе с мужчиной даже переносным способом — все это, не особо грамотному, казалось выдумкой, очерняющей богатых господ устами замученных завидующих слуг. Особенно не предполагал, что станет частью подобного прелюбодейства. — Ты нарушил выданный мной закон, хотел обокрасть — и это наказание будет самым то для тебя… — Мелодис скользнул взглядом на оставленные очки. — Необязательно розгами высекать слова послушания. Уже давно всем научно продвинутым известно, что лучший способ подчинить — это сломать мысли, устои в голове так, чтобы колени сами встали на пол. И не пробуй сбежать ни мыслями, ни телом — от меня не сможешь. — Я не сбегаю, — просипел Лаки, сильно застыженный всем этим. — А что ты так старательно делаешь, глупец? Его Сиятельство резко отмахнулся ладонью в воздухе; Лаки, как ужаленный, пересел на самый край, в место ног во время сна, и дал опуститься на кровать, словно пушинкой на травинку, господину. Он уже не мог оторвать взгляд и, будучи близко, между раздвинутых ног полусидящего в подобно королевским подушках дворянина, видел, как одними массивными пальцами узорчатые пуговицы растегивались на заднем кармане панталон и открывалась недоступная в дневное, лишенное страстей, время гладкая кожа. Она только слегка морщилась вокруг темной и узкой дырочки; увидеть член, окутанный светлыми, как лежащие в покое на ключицах, волосами лобка, не дали скорее из сострадания, чтобы слуга в легком треморе не свалился окончательно в обморок. Вручили на доверие твердую имитацию члена прямо в руки. — Ты еще совсем сопляк, поэтому от тебя будет только одно требование, чтобы я тебя отпустил: удовлетвори меня. Работа слуги и так предполагало удовлетворение хозяина во всех его нуждах, но чтобы быть кем-то, сродни постельных муз, нужны дополнительные уроки, которые Лаки, столкнувшемуся с ними в один момент, были не по карману и не по зубам: «Что же делать? Просто вставить в его зад — и все? Как же это будет выглядеть — я же из окна, как бабочка в коллекции, выкинусь, если буду прямо так… Но если не удовлетворю, то мне не розги шею сточат, а гильотина, — на секунду посмотрев в испепеляющие под светом свеч ясно-голубые глаза, юноша передернулся, смутился сильнее и часто задышал. — Так как там Марта рассказывала? Про то, что «нет никакого лучшего подарка, чем хороший язык на Рождество», вроде именно так… Не думал, что ее пьяные бредни действительно понадобятся». Перси удивился и широко открыл глаза, когда Лаки опустил игрушку, прилег на живот и, скользнув рубцами на пальцах по бедрам вниз, раздвинул для удобства углубленную зону. Неуверенно, боязно, с зажмуренными глазами юноша приблизился лицом — потонул внизу с обзора господина — и, горячо выдохнув, приоткрыл подрагивающие губы навстречу аналу. Неслушающийся язык выскользнул наружу и тут же встретился с жаркой дырочкой. Поначалу влажный кончик отскочил, испугавшись соприкосновения, но силой воли, страха и неожиданно возникшего чувства интереса вернулся с нажимом и накрыл насовсем. Шершавая поверхность едва провелась по более гладкой, скорее сильнее присосалась, пока под тихий возбужденный выдох сверху не отлипла и не прошлась медленно, так же неуверенно вдоль. — Удивил… Молодец… Слуга проигнорировал похвалу, пропустил мимо себя, будто обращались не к нему, будто все делал вовсе не «Счастливчик» поместья, а городской ловелас, которому было без разницы кому отлизывать и как. Так было намного удобнее рассматривать ситуацию со стороны — интерес постепенно поднимался, достигал побагровевших ушей и одурманенного от запаха мыла ума. Но, не отвлекаясь, Лаки был верен единственному сейчас делу — доставлению удовольствия. Крепко овладевшим языком парень обвел кончиком по окружности и вновь накрыл полностью. Создавал движением на месте вибрацию и снова проходился по всей длине от копчика до мешающей ткани сверху. Несвойственная знати покорность позволяла делать подобную махинацию постоянно, лишь иногда меняя очередность движения и их сторону выполнение. Такое было безопасно для Лаки, не хотевшему в неопытности пропасть и в то же время обнаруживший в себе через зацикливание навык эротики — повторение одного и того же каждый раз увеличивало мастерство на маленькую долю. Пиком наслаждения, из-за чего раздался первый отчетливый стон, стало неловкое и весьма неожиданное допущение конца язычка внутрь расслабившегося анала. Задев изнутри, кажется, давно никем не тронутую зону, парень довел Перси и до вздрога, до участившегося дыхания и еще большего отпущения напряжения. — Д-достаточно…! Нельзя с одним и тем же возится! — несомненно, по предыханию и помягчевшему голосу Его Сиятельства было понятно, какую усладу принесли простые «речевые» жесты. Лаки, отстранившийся с небольшой задержкой, следуя отточенной аккуратности, берет заветный предмет, имитирующий мужской оголенный нерв, и разглядывает его вновь поближе. Недолго — Перси не стоит заставлять сидеть в ожидании при сильном возбуждении; слуге просто было интересно, каковы возможности рукодельников или рукодельниц подобного искусства. Это впечатляло и все же напрягало юношу низкого социального круга, — что еще придумают для самоублажения? Послушный приподнимается, садится ближе на колени и, только немного выгибаясь, двумя руками осторожно вводит скользящим началом. Слышится тихий вздох, и Лаки встречается взглядом с Перси. Тот был внимателен и весьма покрасневшим, сильнее чем горничный, выполняющий работу. Удар сердца о грудину быстро нагнул взор юноши вниз, на то, как игрушка входила уже по середину. Посчитав нужным, ее остановили, дали только расслабившемуся низу привыкнуть к постороннему предмету, окутав в подрагивающее напряжение. Лишь через долго ожидаемую минутку задвигали снова, дали затянуть поглубже. Пальцы, держащие облюбованный фаллоимитатор, изредка прикасались не только к крепким бедрам с их внутренней стороны, но и к коже вблизи эрогенного места, создавая мимолетное поглаживание. — Ха-а… Ускорься, — Сальваторе, при всем его виде, не терял ни лицо, ни уверенного повелительного тона, только иногда поскуливал и с рыком выдыхал от движений внутри. Ослушаться — быть глупцом, не боящимся смерти, поэтому Лаки, несмотря на сомнения и таяющуюся боязнь, незамедлительно выполнил желание. Он не сводил глаз с того, как анал втягивал в себя желаемый предмет и как отчаянно разжимался при его неокончательном выходе. Слуга не думал, что подобное может… разжечь возбуждение внутри него, сесть грузом в животе и сцепить все моральные принципы. Всего один раз — и насколько губителен грех прелюбодеяния. Неожиданно Перси накрывает чужую руку, сжимает за худощавое запястье и заталкивает лично до самого конца, невольно заставив припасть животом Лаки на себя. Тот, почувствовав обмякшее тело, легкую мокрость ткани, наступившую детумесценцию и постепенно восстановление дыхание в самой близи, от передернувшего за зад смущения подавился слюной, закашлял, молниеносно выпустил искусственный член и отсел на край кровати. Он сжал одной рукой одеяло, другой — область сердца на поверхности вспотевшей груди; не находил себе места, когда все так резко, слишком быстро закончилось. Казалось, этого недостаточно, нужно что-то еще, какое-нибудь новое движение или игрушка похлеще. Лаки, с ужасом понимая, был готов на следующую просьбу господина. — Свободен, — но тот, обрушив дрожащую надежду, стал вмиг спокойнейшим и высокомерным, как раньше, и, убрав в сторону остаток похоти, присел удобнее на подушки. — Поговорю с Дезире. Можешь считать, что заслужил.

***

Никто из слуг так и не понял, сколько бы головы не ломали, как простая шутка над доверчивым Счастливчиком смогла обернуться настоящей прибавкой к его жалованию.