Глава 14. Когда всё громко
25 июля 2025 г., 18:00
Гудело в ушах или в голове, мысли отталкивались от стенок и бились о них же, возвращаясь, набирая скорость. Ветер за окном выл, скулил как щенок, выкинутый за порог. Фотосессию перенесли на час раньше и всё могло сложиться лучше, чем ожидалось… тогда. Когда сказать хотелось, поделиться новостью, но ничего не вышло. Инсин стоял в ванной, молча сверля своё отражение в зеркале взглядом. Ледяная вода текла из крана, дополняя шум в голове. Его руки сжимали белоснежного цвета раковину, опираясь всем весом, ведь ноги почти не держали. Выточеные скулы, бледная кожа, синяки под глазами. Будто ничего не поменялось с момента, как он встретился с бедностью, но теперь денег было достаточно. Достаточно на себя и на любимого, на машину со страховкой и сигареты, вишневые. Блэйд берет их всё так же как раньше, но скорее с другими помыслами. Искать и пробовать другие не хотелось, а Кафка уже подсадила Сэм на этот же табак. Малышка местами забывчива, импульсивна, тянется ко всем со всей своей искренностью. Сначала скрипач настороженно воспринимал её слова, действия: то по плечу похлопает, то барабанную палочку кинет в ответ на подкол, на комплименты не скупится и вечно у неё улыбка на лице, сплошная уверенность. Но все мы люди.
Цзин Лю стояла в своём кабинете и потягивала крепкий джин из стакана. Лёд на вид давно растаял, напиток, наверное, на вкус был совсем дерьмовым. Инсин пришел к ней подписать какие-то бумажки, которые ему всунул менеджер прямо в руки и исчез в пучине подготовки к предстоящим мероприятиям.
— Твоя щетина просто кошмар для такого-то лица, — не отвлекаясь от стеллажа бормотала она, — Хоть в зеркало смотришься? А твой Дань Хэн? Или ему нравятся мужчины с колючей проволокой вместо губ?
— Я по делу, тут документы от менеджера, — не обращая внимания на обстановку говорил Блэйд.
— Я тут тоже не новый выпуск анекдотов готовлю, — продолжала женщина, — Оставь бумажки и уходи отсюда побыстрее.
— Всё в порядке, — тихо, почти неслышно шепчет Светлячок, — Я уже закончила.
Блэйд поднимает взгляд и падает он на девушку, чьи глаза алого цвета, нос опухший, а волосы будто она не расчесывала их несколько суток. Её ноги поджаты к груди, а руки, как растянутые веревки, обвивают колени, даже не прижимая ближе.
— Сэм… я не знал, прости, — Инсин неловко сжимает низ футболки левой рукой, — Перекур?
— Сигареты где-то затерялись, — она кивает.
— Ты же знаешь: “Мои сигареты — твои сигареты”, пошли, Цзин Лю сегодня ледянее клинка, — он подмигивает ей, оставляет документы и приобнимая за плечо выводит из кабинета.
Сэм стала ему младшей сестрой. Коридоры студии были такими же выжженными, как они сами — полускрытые в полумраке, пропахшие табаком, кофе и электричеством от оборудования. Блэйд шагал рядом с Сэм, чувствуя, как она дрожит, хоть и держится ровно. Молчали оба. Тут слова — только лишний шум.
Он протянул ей пачку, привычно достал для себя одну, защёлкнул зажигалку. Огонь вспыхнул между ними, как крошечный маяк в этой серой тишине.
— Спасибо, — выдохнула она, когда дым заполнил лёгкие.
— Не за что.
Они стояли, прижавшись спинами к стене, слушая, как где-то за дверями репетируют другие, смеются, спорят. Жизнь кипела — но не их. У них была своя реальность, отрезанная, как вырванная страница.
Сэм затянулась, бросила взгляд в потолок.
— Ты как? — спросила, выдыхая дым.
— Как? — он усмехнулся одними губами. — Как скрипка после двадцатой репетиции подряд. Ноты есть, а звучания нет.
Она кивнула. Слишком хорошо понимала.
— Всё наладится, — пробормотала, хотя сама в это не верила.
— Ты так уверена, что иногда хочется тебя ненавидеть за это, — тихо сказал Блэйд. Но без злобы. Больше с нежностью, почти с усталой улыбкой.
Он затушил сигарету о край урны, бросил окурок внутрь.
— Пошли. Надо дожить до вечера.
***
День снова закрутился в тугой узел: рёв инструментов, щелчки пультов, команды менеджеров, корректировки сет-листа. Блэйд играл как на автомате, пальцы сами находили струны, сам не понимал, как держит темп. Сэм снова смеялась где-то с ребятами из звукорежиссуры — хрупкая, но с той самой искренней улыбкой, за которую он её и тянул рядом. Цзин Лю больше не цеплялась — видела, что он выжат, и только кивала, когда он играл так, как надо. Кафка сдержанно кидала реплики, но в голосе всё больше звучало живого — без яда, без холода. Будто и она выдыхала прошлое. И вот он тут. Дома, пытается умыться, чтобы избавиться от отёков и привести лицо в фотографический вид. Холодная вода струится по коже, оставляя за собой только липкий след усталости. Всё равно потом стилист потратит пару часов, чтобы сделать из него куклу для публики. «Красавчик с ледяным взглядом Блэйд в очередной раз манит своих фанатов своей недоступностью». Вот только не греет тепло фанатов. Не греют и мысли о туре или фотосессии. Всё это — как чужой сон, в который его зачем-то вписали. Он смотрит в зеркало и почти не узнаёт отражение. Бледность. Синяки под глазами. Скулы, что будто вырезаны из мрамора, но мрамор давно треснул. Волосы падают на лицо беспорядочно, и он не отбрасывает их. Пусть закрывают глаза. Пусть скроют. Дверь за его спиной приоткрывается неслышно, но он всё равно чувствует взгляд. Лёгкий, осторожный, как шаг по тонкому льду. — Ты рано, — голос Хэна тихий, почти удивлённый. Блэйд не оборачивается сразу. Только вздыхает, не глядя в зеркало, потому что боится увидеть в нём обоих — и себя, и его, и то, что между ними. — Хотел в порядок себя привести, — говорит, как будто это что-то объясняет. — Ты и так в порядке, — Хэн подходит ближе, останавливается в шаге. — Для меня. Слова повисают в воздухе. Они должны были бы согреть. Но не греют. Потому что внутри — холод. Потому что за ними скрыто что-то, что никто из них не решается произнести. — У тебя сегодня день, — Блэйд меняет тему, как будто это спасёт. — Большой. — Да, — Хэн улыбается, но в зеркале эта улыбка выглядит натянуто. — Ты будешь? Вопрос звучит обыденно. Будто речь о походе в магазин. Но Блэйд слышит в нём дрожь. Ожидание. Надежду. Он сглатывает. Момент — и можно было бы сказать. Всё рассказать. Стереть грань. Но язык как наледенел. — Конечно, — выдыхает он. — Я же с тобой. Хэн кивает, словно верит. Словно хочет верить. Рука почти тянется к его плечу, но останавливается в воздухе. — Спасибо, — говорит он тихо. — Мне это нужно. И уходит, оставляя после себя запах кофе и ладана с ателье. Блэйд остаётся, вцепившись в край раковины так, что костяшки белеют. «Мне это нужно». Эти слова звучат в голове громче гитар и барабанов. Громче криков фанатов. Громче всего. Он всё ещё смотрит в зеркало. Лицо не меняется. Только в глазах становится чуть больше тени. Он стоял на пороге, застёгивая чёрное пальто на ходу, и взгляд его то и дело падал на часы. Время будто расползалось, капало медленно, как вода из плохо закрытого крана. Каждая минута — будто вырезалась ножом по сердцу. Ещё немного — и он вырвется отсюда. Успеет. Обязательно успеет. Машина подана. Он садится, чувствует под ладонями холод кожаного сиденья. Город за окном тянется лентой. Светофоры горят, как угли, дорога уходит в бесконечность, но машина едет слишком медленно. Или это сердце бьётся слишком быстро.***
Студия встречает вспышками света и запахом грима. Всё привычно до отвращения: ассистенты суетятся, стилисты поправляют пряди, визажисты накладывают последние штрихи. Блэйд сидит в кресле, пока над ним колдуют, смотрит в зеркало и не видит себя — только маску, которая улыбается чужим людям. — Блэйд, голову чуть левее, отлично, — говорит фотограф. — Вот так, давай, взгляд в камеру, холодный, отстранённый. Отлично. Щелчки затвора, команда сменить позу, свет то бьёт в глаза, то гаснет. Он делает, что просят. Он там, но не там. Внутри отсчитывает секунды, минуты. Сколько осталось, чтобы вырваться? На фотозоне кто-то шутит — Кафка уронила свою гитару и клянётся, что это на удачу, натянуто улыбаясь, бросает: — Если что, скажем, это концепт: "Джаз на обломках". Цзин Лю стоит с бокалом воды, наблюдая со стороны, её взгляд цепляется за Блэйда, и он знает — она всё видит. Всё понимает. Но молчит. — Эй, Блэйд, после возьмём по кофе? — кидает клавишник, хлопая его по плечу. — Всё равно в районе будем. Он кивает, не вслушиваясь. В голове отсчёт: час... сорок минут... тридцать… Гримерка — снова чужие руки в волосах, на лице. Кто-то шепчет: — Фанаты будут в восторге, у тебя сегодня просто убийственный вид. Он не отвечает. Только смотрит на телефон, краем глаза, так чтобы не заметили. Сообщения от Хэна нет. Ни слова. Может, тот уже за кулисами. Уже ждёт. Уже выходит на подиум. Фотограф машет рукой: — Финальные кадры. Давай, герой, соберись. Осталось немного. Щелчок. Ещё. Ещё. А в груди сжимается — не успевает. Уже понимает. Но всё равно считает. Финальный щелчок камеры прозвучал для него, как удар в спину. Блэйд не ждал, пока фотограф отведёт взгляд, не стал слушать восхищённые слова стилистов и ассистентов. Он сорвал с себя пиджак, смял в руках и почти выбежал из студии, не разбирая лиц. Кто-то окликнул его — он не обернулся. Лифт был вечностью. Каждая секунда внутри — пыткой. Сердце стучало в висках. На улице воздух бил в лицо холодом. Машину поймал не сразу — проклиная себя, проклиная город, пробки, людей. Ехал, глядя на часы, как на приговор. Дорога сливалась в грязно-серую ленту. Светофоры казались насмешкой. Он сжимал руль таксиста взглядом, будто мог ускорить машину силой отчаяния. Когда добрался — поздно.Он выбежал из машины, почти споткнулся на ступеньках, ворвался внутрь — и застыл. Пустота. Зал, который час назад жил музыкой света и шорохом тканей, теперь был мёртв. Ассистенты таскали стойки с прожекторами. Кто-то складывал кресла. Где-то на полу валялись обрывки нитей, ткани — как разорванные ноты, как доказательство: всё случилось. И без него. Декорации разбирали быстро, ловко, будто стирая следы чьей-то мечты. Сцена уже не была сценой — просто подиум без смысла, без эмоции. Блэйд стоял посреди всего этого хаоса. Один. Слишком нарядный для этого мёртвого пространства. Слишком поздний. Он не сразу понял, что дрожит — то ли от пробега, то ли от холода, то ли от осознания. Кто-то из работников бросил на него взгляд, пожал плечами — мол, фанат, заблудился. А он стоял. И не мог сдвинуться. Потому что здесь должен был быть момент. Их момент. И он его потерял. Блэйд сорвался с места, почти бегом пересёк зал, оглядываясь по сторонам, как будто мог нащупать Хэна взглядом, как будто достаточно было только заметить силуэт — и всё можно было бы исправить. Но подиум был уже пуст. Рабочие молча разбирали конструкции, лица у них были усталые, равнодушные, чужие. Он метнулся за кулисы, где пахло пылью, потом и остатками духов. Платья висели на рейлах, как пустые оболочки. Где-то шуршала бумага — кто-то паковал эскизы, наброски, списки. Блэйд ловил каждый звук, будто он мог привести его к Хэну. Он открывал двери, заглядывал в гримёрки, но там уже никого не было. Только зеркала, отражающие пустоту и его самого — взлохмаченного, в мятой одежде, с глазами, полными паники. Он выбежал на улицу, в служебный двор, где обычно вывозят реквизит, и снова застыл. Сзади глухо хлопнула дверь, чей-то голос бросил: «Он ушёл». Но Блэйд не обернулся. Он видел только чёрный ход, распахнутый на улицу, где ветер гонял мусор и сухие листья, где фонари мигали, как остатки чьей-то надежды. Хэн уже был там. Уже далеко. Уже вне досягаемости. Он сделал шаг за шагом, как во сне, глядя вперёд, будто мог успеть догнать. Но в груди было пусто. Как и в зале. Как и в этом дворе. Он понимал, что ищет не Хэна — ищет себя того, кто ещё мог бы что-то исправить. Но его уже не было. Где-то на углу он заметил знакомую спину. Хэн шёл быстро, сжав кулаки, плечи подняты, будто он нёс на них весь провал, весь этот мёртвый вечер, все обиды и усталость. Блэйд бросился к нему, но тот обернулся раньше, чем он успел догнать. В его взгляде не было ни злости, ни боли. Там была только стена. Каменная, холодная, окончательная. — Зебрёнок… — выдохнул Блэйд. Голос дрогнул. Тот молчал. Только губы сжались крепче, и он покачал головой. — Я… — Инсин искал слова, как утопающий воздух, — я пытался… я спешил… Но слова падали в пустоту, как листья под ноги. Хэн смотрел на него так, что не нужно было говорить ничего. Всё уже было сказано. Без слов. Кутюрье отвернулся, шагнул в темноту. И только одна фраза осталась в воздухе, как финальный аккорд, как последний гвоздь в крышку их общего: — Всё кончено.
