Грязь

мы персонажи графомана, Который у классиков ворует сюжеты. Это же просто грязь ебаная! Ты не чувствуешь этого?

Фрэнк — зомби. Сначала он разбивает голову молотком, после руками отламывает по кускам осколки черепа вместе со скальпом — его руки в крови, он облизывает их — а затем поедает мозг вилкой, нещадно протыкая извилины. Его глаза горят пламенем, он стонет от удовольствия.

***

Ради адреналина в крови можно жить вечно. Он лучше любого мефа и кокса, втёртого невзначай в десну. Эта сцена была ровно такая же, как предыдущая — пыльная и тесная из-за того, что Джерард валялся на ней вместе с Фрэнком вдоль и поперёк. Они все пылье и грязные, волосы мерзко-сальные. Рей прыгает по гримёрке из угла в угол. Он слишком сильно любит играть соло. Все холодные прожекторы на нём и он такой в них трясёт кудряшками, перебирая пальцами по грифу, пока дети с чёлками до Китая кричат слова любви. А Майк безуспешно пытается его поймать и хоть на пару секунд остановить, словно тот непослушный разноцветный попрыгунчик из автомата. Гримёрка, кстати, дерьмо ебаное. Никак иначе выразиться просто невозможно. Словно там Пит пять минут назад пролил чью-то мочу, а затем слизывал её, пока она впитывалась в бетонный пол и параллельно дрочил, кончив прямо на выбивающиеся из дивана пружины. Света мало и он моргает через чур сонно, соблазняя приземлиться прямо в кончу Пита щекой и обязательно поцарапать её до самой десны ржавым металлом. Джерард уселся на пол. Ему уже так похуй на всё и всех. После выступлений дышать нечем. Голова болит. Опять мигрени. А может просто Фрэнк слишком сильно пизданул Джерарда гитарой по затылку. Или нарывающий под ремнём хуй. Прямо сейчас Рей пьёт пиво на брудершафт с Майки и улыбается, когда на его русо-рыжей щетине остаётся пена. Майк вытирает её рукавом кофты. Они как два щенка, у них добрейшие глазки, мотающиеся вперёд-назад пушистые хвосты. Рей донимает Джерарда вопросами, на что тот лишь однозначно жмурит глаза и кивает, вообще не различая букв. Он встаёт с пола, поправляет сальную чёлку и кое-как доходит до Фрэнка, который приземлился на стуле возле зеркала за пару километров (шагов) и пил добродушно оставленную тур-менеджером дешёвую бутылку виски. — Нам с тобой нужно отойти. Прямо сейчас, — сбиваясь, он шепчет на ухо, когда его дыхание превращается в поверхностное, не наполняющее лёгкие, лишь забивающее ноздри. Фрэнк не щенок, а взрослый послушный пёс, в отличает от всех остальных. Он кивает, морщится и встаёт, хватая Джерарда под руку. Его тёмные волосы хочется гладить и рвать-рвать-рвать в моменты, когда он так горько целует со вкусом табака, вжимая чужую голову в плитку в туалете и грязно стонет в ухо, сдирая с себя джинсы, трущиеся о его член всё время концерта. Ровно с того момента, как Джерард отсасывал ему в подсобке, не доведя до разрядки. Он просто резко оторвался, чмокнув очень громко, вытер запястьем стекающую с подбородка смазку, поднялся с колен и наиграно засуетился о том, что выступление всего через десять минут, а у него карандаш от слёз потёк. Фрэнк интенсивный. Не быстрый, активный и остальные прилагательные. Он напирает всем телом, готовый раздавить, расплющить и поглотить порами. Джерард такой же. Марка с Гравити Фолз раскисает у него под языком и он становится резче: больно кусает шею, особенно сильно, почти до крови в местах татуировок, посвящённых Джамие. Лучше ошмётки плоти, адская боль, крики и нежный вкус людского мяса; лучше гниющие раны, заражение крови и смерть, а не росписи на теле в стиле «это день, когда мы начали встречаться», «здесь я хотел отобразить свою любовь к ней», «а это имена её родителей (которых я зарежу нахуй сегодня ночью)», «о, а тут дата моего первого ей отлиза». «Заебало. Заебало всё» подумал Джерард, раскусывая рисунки, забитые под кожу Фрэнка, оставляя засосы, в попытке выпить чернила, слизать их и проглотить. Д рядом с ним может быть только одна — Джерард. Джерард Уэй. Джерард Артур Уэй. Голубой-педик-и-гомик Уэй. Слёзы текут по щекам. Фрэнк как попытка бросить курить — бесполезно. — Отдай мне свою душу, Фрэнк… — шепчет Джерард, у него под кожей ползут пауки от ударившей слишком сильно в голову синтетики. — Не могу. У тебя руки холодные… — он разочарован, отстраняется, — у нас скоро свадьба с Джам. Почти как джем, но Джам. Сожрать бы её с потрохами и не видеть никогда более. — Насколько скоро? — Через две недели, — Фрэнк целует в ухо, застёгивая ширинку, (проснулась совесть) и затянул ремень. Последняя синтетическая ниточка рвётся под языком, и Джи за ней. Нет. Он просто так это не оставит: вцепится, выжрет кожу и слизистые, заберётся под грудную клетку, где таится заветное сердце; расцарапает спину вместе с шеей и выпьет костный мозг через тонкую, красную венку. Не отпустит. Он всё ближе становится к Фрэнку, против воли, кажется, даже Божьей, сплетается с Фрэнком языками, прокусывая его губы. Кровь льётся по подбородку, а с другой стороны двери стучится тур-менеджер. Джерард смазано полустоном кричит ему «отъебись» и продолжает водить проворными руками по татуированному телу. Фрэнк не кричит, — он не умеет — но старается вырваться. Тщетно.

***

В воспоминаниях Джерарда лишь расплывчатые круги и голая задница Фрэнка, которую он трахал, не растягивая. А затем сильные удары по лицу и вот он — разукрашенный в красно-фиолетовые пятна мудак. И всего одна фраза срывалась с губ Фрэнка, такого любимого и жадного: «я тебя ненавижу». Джерард сбежал, как самый трусливый шакал, жадно хватая последние капли воздуха, перед тем как не проснуться больше никогда в общественном туалете, с самым страшным предметом под кожей — иголкой, пока в его сознание всплывало наркотическое озеро, пляж и он за руку с Фрэнком.