Я обречён тобой на веки

Ран сидит на выжденной земле, везде был дым, а он сидел с собакой, которая уже умирала. — Енннн! Ребенок кричал так надрывно, зовя взрослого, кажется, голос уже охрип от криков. — Пожалуйста, братик, спаси меня! Он уже не знал как звать, как просить его спасти. Люди жестоки. В него кто-то кинул камень, и кажется, попал в спину. Больно. — Он здесь! Я вижу его! Держите его! Маленький ребенок, преданный всеми, не любимый никем, отпустил единственного друга, усыпив его собственными руками, и что есть сил бежал. Люди гнались за ним, подливая больше и больше масла в огонь. Где же его брат? Он слышал вслед проклятия, чувствовал, как в него летели камни и палки, подожженные огнем. Какие-то попадали, какие-то нет. Но укрыться были негде. Маленькое детское сердце не понимало, за что с ним так? В чем он провинился? Что он такого сделал, что его так невзлюбили, даже собственный брат куда-то исчез… Ран искренне не понимал почему с ним так. Он остановился напротив леса Голода.. С одной стороны разъяренная толпа крестьян с огнем, который выжег всё, его дом, с другой стороны — лес Голода, где тебя также убьют… Но из двух зол выбирают меньшее, поэтому ребенок забежал в лес. Ему нужно было хоть какое-то укрытие. Ему было страшно, так как эти нелюди начали тянуть к нему свои руки, надеясь полакомиться им. От бессилия, обезвоживания, маленький лис просто упал на землю. Ему уже было все равно, разорвут его голодные или нет. Этот мир слишком жесток к тем, кто не дает отпор. «Вставай и сражайся» Как наставление старшего брата. Ран встал, сил в теле не было, но он должен был выстоять. Он должен научиться защищать себя. Он должен выбить себе место под солнцем.. Полукровка много раз возвращался на пепелище, все было уничтожено, многие животные мертвы. От этого сердце сжималось еще больше. Брат так и не вернулся. Теперь здесь стояла мертвая тишина. Такая громкая тишина, что давила на уши. Он обязательно найдет тех, кто причастен к этому и отомстит. Люди поистине жестокие существа, они ничуть не лучше монстров. Ран сам тренировался, жил побираючи, бродяжка на улице. Он воровал, а на что ему еще было жить, когда его никто не принимал и не брал? Его считали отродьем, которое ни на что не способно. Но лис помнил каждое слово, помнил каждый жест в его сторону. И однажды он отомстил. Им всем. Они умоляли, но он не слышал. Он тоже тогда умолял, но разве кто-то услышал ребенка? В тех красивых полях когда-то росли цветы Кто-то когда-то здесь был и устроил пожар Так почему этот лисенок должен сейчас услышать их, тех кто уничтожил его дом, кто всю жизнь шпынял его и проклинал на чем свет стоит, хотя он не был виноват ни в чем? Разве его слышали, когда этот мужчина, когда еще был в деревне, сломал ему руку, только потому что ребёнок случайно запнулся о дом его порога, когда бежал домой, при начавшейся грозе? Разве эта женщина проявила к нему милость, когда деревня собралась на общее собрание, и его выставили виновником в засухе, и закидали камнями, надеясь что он… «Когда ты уже наконец сдохнешь, никому не нужное отродье!» Разве дети, которые подросли и теперь его ровесники, проявили к нему милость, когда его заперли в сарае и подожгли, а собственная мать подкидывала только дров ко всему этому? Но он выжил. Разве эти муж и жена проявили к нему хоть каплю жалости, когда его топили? А какая-то никчёмная шаманка сказала, что он беда их деревни и принесет ей погибель. Нет, ну в последнем она оказалась права. Он отомстил за всё. Они ничем не лучше него. Кинул факел, и деревня в миг загорелась огнём. Так красиво горит, прям как тогда на горе сгорал его дом. Ему не жалко. Они хотели увидеть монстра, они его получили. — Ли Ран полукровка лис, вы приговариваетесь к смертной казни за убийства невинных людей. Ли Ран не мог поверить, этот голос, его брат, он живой. Живой! Радость была не долгой. — Ен! Ты жив! — Ты приговариваешь к смерти. На эти слова Ран отпрянул от брата, не веря собственным ушам. Даже понять ничего не успел, как его живот обожгло огнем и окропило кровью лицо его брата. Рана была глубокой. Но скорее всего было рана на сердце, и она была куда глубже, чем на теле… Ен исчез, а сам Ран мало что помнил и кто его спас тогда. Лис помнил только то, что очнулся он в каком-то заведении. — Ты мой должник, я спас тебя, теперь ты мой «раб», жалкий полукровка. Чосонский предатель дал ему наотмашь по лицу, разбивая губы и оставляя внушительный красный след на щеке. Пока Ран был слишком слаб, а потом его опоили каким-то лекарством, одурманивая его. Лис не помнит, какое сейчас время, день, месяц, год. Он ничего не помнит, кроме раздирающий боли внизу. По его некогда белоснежным бедрам стекала густая семенная жидкость вперемешку с кровью. Гнал от себя эти мысли, но боль была очень даже реальная. А потом все было как в страшном сне. — Давай же, малыш, поработай ротиком, он такой прелестный у тебя. — Где ты взял этот экземпляр? Продай мне его! — Он не продается. Рана привязывали, тушили о него какие-то непонятные огоньки, заливали в горло алкоголь, и поили каким-то раствором, который жег все внутри. Он кричал, но голоса уже не было. Он умолял, но умолять было некого. Он просил, но просить было некого. Он звал Ена, но Ен не пришел, ни тогда, не сейчас… — Дайте мне умереть! — Ты будешь жить, просто так ты не умрёшь. Ран молил и просил о смерти, но ему не дали даже этого. — Давай продолжим, чосонский мальчик, ты такой сладкий. Его пускали по кругу, его брали везде и в разных позах. Его резали, били, а потом в горло пихали всё что нельзя, как и туда… Лис действительно не знал сколько он там провёл, сколько продолжалось это насилие, на нем не осталось живого места. Его тело — сплошные шрамы и гематомы. Его тело — сплошное людское насилие. Пока однажды какой-то старичок, который случайно забрел в это забытое богом заведение, не увидел его. Ран был местной игрушкой-потаскушкой. Позже этот старик представился что его зовут Дедушка Мантэ. Он забирает непослушных и крикливых детей. — Но я не ребенок… Это последнее что помнил лис, и отключился. Покачав головой, дедушка взяв худое, избитое, израненное тело, и вынес его. Положив его в стог сухой травы, и дернув за повода лошадь, тронулся. Ран много раз просыпался в бреду и белой горячке, от кошмаров, много раз кричал, но в себя не приходил. Слишком много всего произошло. — Ен-Ен… Что же ты сделал… Божество вновь выжало тряпку с холодной водой, и положило на горячий лоб полукровки. Сколько его так? Года два точно. Бедный ребенок. Старик покачал головой. — Не повезло тебе, малыш… Месяц понадобился на то, чтоб выходить парня. Старик уже и не думал, что тот очнется. Но однажды утром это случилось. Ран пришел в себя. Увидев что это не стены барделя, а какой-то домик, уже было подумал что брат вернулся за ним. Но стоило ему увидеть лицо старика, стало все слишком понятно. — Будешь моим помощником. Ран хмыкнул, а потом с прищуром посмотрел на незнакомца, протягивая ему руку. — Хорошо, терять мне в любом случае уже нечего… Так Ран и рос дальше под опекой этого старика. Эпоха сменяла эпоху, люди сменяли друг друга. Но его брат так и не вернулся к нему. Ран поклялся себе что отомстит ему… Но сердце где-то предательски подрагивало от страха. Рану было страшно. — Мальчик мой, ты уверен в своём решении? — Уверен… Хотя где-то его грызла совесть, что есть шанс одуматься. Но обида и боль говорили иначе. Они хотели монстра, они видели в нем его, они его получили. Чего теперь жаловаться? — Прощай, старик, возможно мы еще увидимся. — Ты всегда сможешь вернуться. — Спасибо. Уже несясь по полям, по свободным землям, Ран строил план мести. Да кто же знал что этот предатель найдет его уже в современном 21 веке. Он думал, что тот погиб. — Вот и пришло время отдавать долги, Ли Ран. Ран просыпается на кровати, в легких не хватает воздуха. Он тяжело дышит, видит как из его руки торчит капельница. Раствор капал, казалось, что от такого громкого звука взорвется голова от боли. Ён заходит в спальню и видит Рана, который пришел в себя. — Ран-а! Ты пришел в себя?! Старший кинулся к нему, обнимая его, а полукровка словно онемел. К голове крутилась сотня разных картин, фраз, все прошлое обрушилось на него словно снег на голову. Все открылось, словно воду забыли выключить. — Убери свои руки. Ён отодвинулся, смотря странно. Он ничего не мог понять, что случилось, почему брат так сказал. — Ран, что с тобой? Лис пытался дотронуться до него, но младший выставил руки в защитном жесте, прося не трогать его и вообще убираться из квартиры. — Да что с тобой, в конце концов? — Не смей подходить ко мне, не трогай меня! Ран попытался встать, но это плохо получилось. Координация хромала. — Я сам, я же сказал не подходить и не трогать меня! Старший опустил руки, не трогая брата. Что случилось? — Сколько я спал? — Две недели. Кивнув и встав кое как с кровати, направился к шкафу, правда слегка покачиваясь и придерживаясь за стену, открыл дверцы, чтоб взять одежду. — Ран, что происходит? — Ты… Это ты чудовище, а не я! Ничего не понимая, что произошло, подойдя к забившемуся брату в угол, дернул его к себе, обнимая крепко настолько, насколько можно. Ран бил его, проклинал, кусал, но Ён не выпускал его из своих объятий. — Я рядом… Тише… — Отпусти меня! — Почему? — Ты причинил мне слишком много боли, отпусти! Ён мог увидеть слёзы в глазах младшего, где-то он понимал почему. Видимо, память окончательно к нему вернулась. — Я ухожу. — Ты все вспомнил, да? — Да, до мельчайших деталей… Отпусти, дай мне хотя бы время. — Куда ты? — Не знаю, но пожалуйста, не трогай меня!.. Ран выпутался из объятий и пошел к шкафу, взял небольшую сумку и немного вещей, и ушел. Ему было плевать, что его все еще вело, такое ощущение что ему вырвали душу. Он сел в машину и наконец дал волю эмоциям. Все, что он запирал, все, что закрывал в себе. Наконец, правда всплыла наружу. Только от нее легче не стало. Младший выехал с зоны парковки, куда направлялся, не думал, да и знать не хотел. Куда угодно, лишь бы не здесь. Не рядом с ним. Никого так еще не ломали, как это сделали с ним. На улице шел дождь, словно погода понимала его состояние, понимала его душу. — Я ведь живой… Я ведь тоже живой… Он остановился возле какого-то отеля. Приведя себя более менее в порядок, взял сумку и кредитку, пошел внутрь. На ресепшене была милая девушка, он заплатил, и взяв ключ без лишних слов отправился в номер. Стоило зайти туда, Рана охватила сильная дрожь. — Нет, нет, я справлюсь… Он сделал три вдоха и три выдоха, взял себя в руки, отправившись в душ. Слова, образы, кажется, преследовали его, кажется, это было сейчас, а не тогда. Потухшие огоньки о кожу, ощущались так ярко, будто о него затушили их в этой комнате. Ему хотелось вылезти из собственного тела, собственных костей. Мочалкой растер кожу до красных пятен, а потом до крови, пытаясь смыть эти чертовы воспоминания. Так старательно их прятал, так старательно закрывал их. — Почему я… Почему… Ран не понимал, чем заслужил такую судьбу? Разве он виноват, что родился таким, разве он был виноват в тех бедах, в которых его винили… Надевает теплую пижаму, закутываясь в одеяло. Но спать не получается, его преследуют голоса, образы, картинки, ему плохо, хочется расцарапать собвенную голову, лишь бы не видеть этого. В это время на кухне Ён метался и не находил себе места. Синджу обеспокоенно смотрел, но ничем помочь он не мог. — Посмотри по кредитке, где была оплата. — Он не хочет меня видеть, я обещал, что дам ему время. — Ён, ты уверен? Учитывая состояние Рана, я не ручаюсь за его адекватность. — Он прав, Синджу… Я эгоист, который думал лишь о себе. Когда появилась А Ым тогда, думал, что все будет иначе. — Он думает, что ты променял его на нее? — Потому что это правда, Синджу. Я оттолкнул Рана, показав, что она мне была дороже, чем собственный брат. Он всегда был непоседой, вечно влипал всюду, это порой раздражало. Он ответственность, которую я не хотел. Но я понимаю что Ран был ребенком, детям свойственно лезть везде. И то, что является полукровкой — не его вина. Ты говорил, что, по слухам, Ран был в борделе, да? — Да, но лично сам я не видел, я слышал это мельком, когда бывал в городах от высших чинов, и некоторых их слуг. Вас тогда не было. — Ран сказал, что это было на самом деле. Видимо, когда он впал в сон, его память окончательно вернулась, Синджу… Был он там не по своей воле. И никто из нас даже не попытался проверить, я ведь знал, что он жив. Но не сделал ничего. — Ён… Мы не можем изменить прошлого. — Его можно было бы избежать, по крайней мере, не такого прошлого, Синджу. Я люблю его, но… Мне хочется убить себя. Своими руками отдал его туда… Этого Ран никогда не простит. — Ты не знал, что так будет, в этом нет твоей вины. — Нет, моя вина здесь очень большая, вы с бабулей можете утверждать иначе, но я-то знаю что здесь моей вины куда больше, чем вы можете себе представить. — Я всегда думал, что твой брат способен только на пакости. — Он не был монстром, его сделали таким люди. Они видели в нем угрозу, монстра, я видел в нем никчёмность, ошибку, но как же ошибался… А Ран был просто ребенком. Синджу вздохнул, а на кухню вбежал Суо. Мальчик подбежал к Ёну, обнимая и спрашивая, куда снова подевался дядя Ран. — Понимаешь, Суо… Дядя Ран заболел, и поехал лечиться, чтоб не заразить тебя. — Правда? — Конечно, малыш, как только ему станет лучше, дядя Ран обязательно тебя навестит. Ен погладил мальчишку по голове, и тот потом убежал в комнату. Не говорить же ребёнку о том, как Ран заболел. Лис тяжело вздыхает, и сам не знает, как помочь своему лису, что сделать, как быть. — Езжай к нему, пусть он тебя и отталкивает, но вы нужны друг другу. — Он не пустит меня. — Ты уверен? Просто попробуй поговорить с ним, не дави и не напирай, он такое пережил… Ён берет телефон и смотрит, откуда была оплата, и едет по адресу. Отель находится недалеко, за городом, и как он там оказался? На улице по прежнему лил дождь, и была гроза. Поездка казалось заняла целую вечность, и много времени, но вот он уже возле отеля. — Здравствуйте, не подскажете, этот парень снимал здесь номер? — Извините, а кто вы? Мы не имеем права разглашать информацию о… — Я его муж, мы поругались немного, вон он и вспылил, уехал. Девушка немного смутилась этой информации, но номер назвала. Лис отправился туда. Постучал в номер, ему долго никто не открывал, но потом все же открыли. Ран был слишком бледный, глаза были красные, его немного трясло. — Я же сказал уходить, зачем ты здесь? — И снова тебя потерять?.. Давай мы поговорим. — Уходи. Ран хотел закрыть дверь, но Ён не дал. Он прошел в номер, где было темно. Младший занавесил все шторы и заперся. Они оба сели на пол, каждый не знал, с чего начать. — Ты хоть представляешь, что мне снова пришлось это пережить?.. Я пытался избавиться от этих воспоминаний, пытался их запереть, не вспоминать этот ад… Но… — Я стал тем, кто разрушил это. — Почему, Ён?.. — Если бы я знал ответ на этот вопрос… Старший слышит, как Ран тяжело вздыхает, его голос хриплый, а руки слишком холодные. — В том, что с тобой произошло, целиком и полностью моя вина. В то время, после сражения с Имуги, когда мне пришлось убить А Ым, и отправится за ней, я обещал ей отплатить за её доброту. Меня наказали, но это длилось не долго. Знал, что вскоре случилось с горой, да я отказался от тебя. Потому что считал, что ты… — Монстр… Старший мог поклясться что слышал смешок, но он был надломленный? — … Да. Слышал зов, слышал всё, а потом забылся. После решил уйти ненадолго, что с тобой было, знать не знал, и не хотел. Когда уже вернулся, мне дали дело, убить тебя, за то что ты уничтожил невинных. — Невинных? Правда? Эти комментарии делали только больно старшему лису, пока он кусал щеку изнутри. В районе груди кололо нещадно, сколько же боли вынес полукровка… — Я не мог ослушаться приказа, мне пришлось это сделать. И ты прекрасно знаешь это. — Что ты, цепной и преданный пёс, который выполнит любое поручение, лишь бы угодить кучке никчёмных богов, даже убить брата… Ён вздыхает, Ран имел права злиться и отпускать комментарии, ему самому было плохо. — После того как я ранил тебя, то больше мы не виделись. Я тебя вычеркнул из своей жизни, потому что искал ее. Мне было плевать, что было и что происходило с тобой. Где, с кем. Мне важно было найти ее. Позже подсел на опиум. Просидел на нем долго. С тобой мы уже свиделись, когда ты превратился в школьницу, и когда дрались у Джиа в доме. — Иди к ней. — Ран, пожалуйста… Мне самому больно. Да, тогда в битве в лесу Агви, когда сказал тебе, что никогда тебя не бросал, врал и тебе и себе. Я бросил тебя, заставив пройти через кошмарный Ад. — Я же монстр, который не заслуживал любви. — Нет! Ты не монстр, ты никогда им не был. Монстры — это они, те кто посмел сделать с то это, те кто посмели обидеть и скинуть все свои проблемы на маленького ребенка. Послушай меня, да я неидеальный старший брат, но я люблю тебя, Ран. Люблю как никогда. Пусть и наломал дров, но давай вместе их превратим в пепел? Сожжем дотла, и построим новое? Ран-а… Ен берет его руки в свои, они холодные, а Ран, кажется, не живой. — Почему ты вернулся? — Потому что не смог без тебя. Бежал, отнекивался, думал, что это неправда, но в итоге принял то что есть. Моя жизнь без тебя это не жизнь, а существование. Ран высвобождает руки из теплых ладоней, тяжело дышит, думая, что делать. Он тоже, тоже любит Ена, но те воспоминания так живы… — Обними меня. Ён обнимает, прижимает к себе, целует в лоб, который горячий, как раскаленная лава. Лисы оба плачут, выплакивая все, что копилось. — У тебя жар… — Плевать. Немного успокоившись, младший укладывается в кровать, мужчина ложится рядом, проводя тыльной стороной ладони по щеке. — У нас все будет иначе, просто доверься мне. — Просто не делай мне больно. — Никогда больше. Ран засыпает лишь в его объятиях, лишь так его не мучают кошмары. Но среди ночи просыпается, тяжело дыша, и лишь мелкие поцелуи дают успокоение. — Все хорошо, я рядом, это лишь кошмар. Младший вновь засыпает, но сон нормально не шел. Просто лежал и смотрел в потолок едва ли не пустым взглядом. — Моя мать пыталась вызвать выкидыш, узнав что беременна мной. Разве я был виноват в том, что так случилось? — Нет, ты никогда не был виноват в том, что произошло. — Единственный, кто проявил ко мне доброту — это дед Мантэ. Он вытащил меня из того борделя, забрал от того человека. Но позже тот нашел меня уже в нынешнем мире и напомнил про сделку. В тот день, когда ты ранил меня мечом, меня опоили какими-то травами и поилили ими на протяжении двух лет. — Дурман? — Что-то похожее, не знаю… — То что случилось — ужасно, и это никогда не деть, я не пойму этого и той боли, что тебе причинили, но те нелюди получили своё. Они заслужили это за то, что сотворили. Но высшим этого не докажешь, законы того мира и этого отличаются, ты нарушил их. — А они не нарушили? Они нарушили гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Ран вытирает с щек следы слез, поворачиваясь к Ену и смотря внимательно на его лицо. — Люди правы в одном, близкие бьют сильнее, потому что знают куда. — Малыш… Ты можешь бить меня, кричать, проклинать, расцарапать мне лицо и грудь, но не позволяй злости запираться в тебе. — Я не ты, чтоб причинить боль. Страший лис закусил щеку изнутри. Брат прав, Ран не он. Если Ран и может причинить боль, то только когда защищается, а Ён может нанести боль и физически, и морально. Этим они и отличаются, и мужчина это понимает. — Но почему с ненавистью и болью, продолжаю любить тебя? — Потому что это две стороны одной медали… Ён целует его на свой страх и риск, не напирая. Младший закрывает глаза, поддаваясь ощущениям, он любит его, любит, несмотря на всю ту боль, что причинил страший. У него что, Стокгольмский синдром? Стараясь прогнать мысли, полностью отдаваясь Ёну, подставляя свою шею под жаркие поцелуи. Почему бы травму не превратить в удовольствие? Ведь старший — не чужой человек, не причинит ведь боль? Куда уж еще хуже? Если верить словам мужчины, то тот боролся и искал его, пытался вернуть, потому что осознал всё… — У нас всё будет, когда ты будешь готов, Ран-а, тем более твоё состояние — не самое лучшее, а сейчас давай спать, лисенок.