Перо удачи

Лу скребет ногтем облупившуюся краску на гниющей деревянной раме, вздыхает. В последней неделе лета плавится асфальт, еще не дрожит от ветров хлипкое стекло, но это пока. Зимой на нулевом этаже будет неимоверно холодно и негнущиеся пальцы не спасут даже принесенные учителями обогреватели. Впрочем, Лу может не застать здесь ни куска декабря: столы пустуют, пылятся, незанятых мест все больше, магии — меньше, перья ржавеют в сыром помещении, как ранее дверные петли. — Ты сегодня рано, — говорит Мэй, растягивая перед собой ватман. — Нервничаешь? Мэй — учитель и гений, определенно лучшая колдунья-каллиграф из тех, кого Лу знала, а она знала многих. В свои сорок два она не стесняется рисовать цветные стрелки над синими глазами и не боится показаться странной, вплетая в рыжие волосы бусины. Ее гибкие пальцы легко держат перо, так же легко выводят четкие черные линии на любой бумаге, и каждое слово превращалось в кошку. Раньше. Мэй не говорит, но Лу не глупа и не слепа: она видит, что кошек все меньше при тех же объемах текста, что они возвращаются кривыми строками на бумагу все быстрее. — Птички напели, — тянет Лу, не отрываясь от окна, — что ничего не узнали. Зато у Карлы не ладится с музыкой. Мэй вздыхает и не дает ответа, а Лу не требует, понимающе прикрывая глаза. Что сказать? Что магия, ранее крепнувшая и зревшая, как пшеница в поле, теперь выцветает, выгорает и плавится, исчезая. Что из шести ее видов силу теряет каждый. Тяжелый выдох один на двоих, пустой класс — пародия на «Школу волшебной каллиграфии» — не наполняется. У Мэй вибрирует уведомлениями телефон: сегодня снова никто не придет. — Не переживай, — хрипло говорит она. — Все наладится. Лу кивает, слабо представляя, что именно и как может наладиться. Через десять минут они приступают к занятию. Еще через двадцать Мэй отпускает ее домой и говорит, что уроки теперь будут раз в неделю. Лу соглашается, обещая рассылать птиц так далеко и так часто, как только сможет. Пока еще может.

***

Лу не гений, но точно талант: ее летящие линии превращаются в птиц цвета тех чернил, какими она пишет. Обычно — золотыми, но все чаще — черными, которые дешевле, потому что смысл тратить больше денег на то, что никому не нужно. К слову, заканчиваются и они, и это повод прогуляться до магазина для творчества. Август проходит последние метры мазками тусклых дней, но город кипит толпами и грохотом голосов, смешанных с автомобильным рычанием. Между стеклянных высоток и старых домов со статуями и лепниной жмутся друг к другу лавки, магазины и кафе, за ними, в переулках и подворотнях, запертая в четырех стенах магия. Магия разбита на шесть кусков и каждый чем-то ценен. Лу еще в детстве научили: есть объекты, есть чувства, а есть гремучая смесь за решеткой нот и в переливах голоса. Скульптура, живопись, каллиграфия, хореография, музыка и вокал. Прежде, чем отдать под опеку Мэй и Рэя, Лу таскали по пяти другим направлениям, но безуспешно. Зато перо в ее руках оказалось настоящей волшебной палочкой. Не слишком полезное и не слишком сильное колдовство, но красота для умеющих видеть та еще: золотые птицы, вспархивающие с листов и приносящие на крыльях послания. Раньше Лу позволяла себе огорчаться, но потом поняла: она могла сколько угодно учить гаммы, но никогда не вплести мысли в чужую голову, могла биться о камень лбом, но никогда не заставить его дышать. Лучше уж превращать слова в птиц — хоть какая-то сомнительная польза, для разведки и переписки — самое то. Теперь ей приходится смешивать радость и страх в гремучий коктейль тревоги: ее магия жива и не слабеет, но надолго ли. Свернуть влево, перейти по пешеходному на другую сторону улицы, идти строго прямо, рассматривая не закрашенные граффити. Зачем-то искать в изгибах дутых букв отголоски чар и жалеть, что их нет. Лу тяжело выдыхает, мнется у стены, касается шероховатости испачканными в чернилах пальцами. Она еще пишет. Пока позволяет время и тот, кто затеял сомнительную игру с чужими жизнями. За те полгода, что исчезает магия, пятеро ее друзей покончили с собой, трое на грани, восемь пытаются к этой грани не приближаться. Если забрать у рыбы воду, она будет бить хвостом по земле, но все равно умрет, если забрать у колдуна чары, он недолго продержится без смысла существования. Лу не хочет знать, насколько хватит ее сомнительного упрямства, и с силой толкает тяжелую дверь. Взгляд, мельком скользнув по масляным картинам, упирается в женщину за прилавком. Она рисует. Легкие штрихи складываются в лицо, лицо обретает эмоцию, как обретает силы тот, кто находит себя. Женщина шевелит губами, ждет, прикрывает усталые глаза и перечеркивает рисунок жирной чертой, ломая грифель карандаша. Лу делает вид, что ничего не замечает. Берет с полки банку туши и запасное перо, на всякий случай — новый держатель из выкрашенного в черный дерева. Три пика по штрихкодам, засветившееся окошко на терминале, «оплата прошла успешно», чек. Лу сгребает покупки в сумочку, благодарит и делает ровно два шага к двери, прежде чем ее окликают. — Вы еще пишите? Лу медлит с ответом. Взвешивает ложь и правду на важность, смотрит в спокойное и печальное лицо женщины. «Да» — удар по больному, «нет» — потерянная надежда. Какое лезвие будет острее и от чего покатится слеза, когда Лу выйдет, она не знает и решает не врать. — Пишу. Женщина слабо улыбается, роняя голову, и Лу не хочет видеть ее боли. Переступает порог. Звон ловушки ветра смешивается с сигналом автомобиля и сообщением от Карлы: «Я все». Новый маршрут выстраивается сам собой: из центра через две станции метро и одну пересадку.

***

Карла сидит на полу совершенно потерянная и бледная, Лу неловко мнется на пороге, поворачивая ключ в ранее открытой двери. Чтобы Карла и не заперлась? Нонсенс. Из коридора видно растрепанный пучок синих волос и пустой взгляд в окно, открытую крышку отполированного фортепьяно. Лу не решается пройти дальше, но ее зовут, и она, ведомая севшим голосом, снимает босоножки. — Что? — спрашивает без пояснений и предисловий. Карла поднимает на нее карие глаза, на щеках застывшая соль, на пальцах — кровавые заусенцы. Руки пианистки должны быть ухоженными и красивыми, но Карла еще со школы имеет глупейшую привычку раздирать кутикулы, когда нервничает. — Я все, — повтор сообщения. — Все… Лу со свистом втягивает воздух, сглатывает, пытается найти слова, но находит только разорванные ноты, рассыпанные вокруг Карлы. Талантливая пианистка, умеющая музыкой сплетать не просто образы — целые сцены. Лу видела падение городов и восстания народов, видела влюбленных под сенью цветущих яблонь и седые сумерки зимних вечеров, видела следы саней на снегу и истуканы гор, режущих верхушками лазурное небо. Видела и больше не увидит. — Я ничего не могу, — всхлип. — Совсем ничего. Всего лишь музыка. Бездушная музыка. Даже чертового кузнечика — и того создать не смогла. Я три дня бьюсь над этим хреновым фортепьяно, перебила все пальцы о клавиши, все вальсы переиграла, а получилось целое ни хрена! Лу, пожалуйста, скажи, что ты еще пишешь. Скажи, что ты пишешь! — Пишу, — выпаливает Лу. Лучше бы молчала. Карла рыдает, заливаясь смехом, со всей силы пинает несчастное фортепьяно. Еще раз. И еще. Бьет его рукой, рвет и без того порванные тетради с пометками карандашом между нот и линий. Воет раненым волком и скулит, будто пес, опаливший бок о мангал. Карла — эталон сдержанности и изящества, теперь впивается в волосы и плачет, потому что кроме музыки в ней ничего не осталось. Три дня захлёбываться слезами, но играть, потому что вдруг показалось и осталась хоть капля чар. Три дня изводить себя до тремора, но играть, потому что вдруг повезет и магия вернется. Три дня молчать. Три дня плакать и садиться за ноты. Лу опускается рядом и обнимает за плечи. Ловит дрожь всем телом, пытается согреть и успокоить и едва не глохнет от рыка и визга, бьющего по ушам набатом. «Боже, если ты есть, не дай потерять и ее», — но Бог не отвечает из-за стекла в рамке, а молчит, не перебивая чужую боль. — Тихо, — шепчет Лу ей в висок. — Тихо. Мы ищем. Ищем… Но не находят. Строчат тексты, теряют одного за другим, но ищут, потому что нужно наказать того, кто сделал такое. Нужно наказать и заставить вернуть всем магию так же, как посмел ее забрать. Но Карла плачет, хватаясь пальцами за предплечья, а Лу может только обещать, ничего толком не зная. Ее птицы еще способны летать, а она — понимать их щебет и робкую вязь тусклых слов на раскатанном ватмане. Значит, будет, пока есть время. Вопрос: насколько их, оставшихся при своем, хватит.