Перо удачи

Композитор поправляет очки, нервно вздрагивает плечами и приглашает сесть за стол. Лу садится первая, за ней — Мэй, потом — двое других магов, вызвавшихся помогать, и последним занимаем место на углу Рэй, злой настолько, что даже Лу становится страшно. — Мне есть смысл пытаться себя оправдать? — равнодушно спрашивает Композитор. — Если хотите потянуть время, — отвечает Рэй. — Мой вам совет: засуньте в задницу мысль о собственной невиновности. Композитор кривит губы в улыбке, собирает складки на круглом лице. — Я даже не маг. — Мы знаем, — говорит Мэй. — И если вы все расскажете честно, у настоящего мага появится шанс отделаться малой кровью. Мэй недоговаривает. Если маг будет признан понимавшим последствия поступка, то малой кровью не обойдется никто. Но Композитор, взвесив все за и против наклонами головы, кивает и покорно готовится рассказывать. Лу хмыкает, вспоминая, как все не ладилось и валилось из рук. Они приехали сюда после того, как машина сделала крюк по вине водителя. Потом искали дом, затерянный между других домов с совершенно отличными номерами: двадцать восьмой рядом с тринадцатым и тридцать третьим, торцом прижимаясь к недостроенной больнице. С горем пополам попали в подъезд, но не в тот, и пришлось проводить те же танцы с бубнами возле соседнего. И даже когда оказались внутри, соседи не понимали, кого они ищут, так что бегали по этажам, отсчитывая квартиры, лишенные номеров. Со второго раза нашли нужную и застыли в пороге, увидев русокосую девушку с огромными синими глазами. Она радостно закивала на вопрос, здесь ли живет композитор, легко их впустила и побежала к самому композитору — чье имя Лу не удосужилась запомнить — уверяя, что он стал знаменит. Композитор же все понял, протер прямоугольники очков, вздохнул и пригласил за стол, отправив девушку в комнату. Сказал: «Она немного глупая». Обернувшись через плечо, вздохнул еще раз и поправил себя: «Не немного». — Честно говоря, — невесело улыбается Композитор, — я не думал, что вы меня найдете. Или найдете значительно позже. Рэй откидывается на спинку стула, скрещивает на груди руки. — Вы недооценили наши возможности. — И вашу способность действовать сообща, — соглашается Композитор. Лу смотрит за его пальцами — все еще гибкими, но уже утратившими былое изящество — за нервным перебором по столу, за тем, как ничего не выражающее лицо смягчается в немом смирении. Ей становится немного жаль Композитора. Наверняка он был талантлив и умен, наверняка имел множество интересных идей, наверняка любил жену, как теперь любит дочь. — Я не был талантлив, — с сухим смешком говорит он, — но был упрям. Нового предложить не мог. Как говорили мои преподаватели, мне не хватало любви к настоящему, чтобы двигаться вперед, и я всегда оборачивался на времена каретные. Предпочитать классику хорошо для концертмейстера, для композитора — плохо. Я с трудом закончил училище, работал учителем в музыкальной школе и безбожно растрачивал умения. Однажды меня пригласили поработать с одной этно-певицей, а она, очарованная моей любовью к старому, познакомила меня с будущей женой. Лу надеется на красивую историю любви — нужно же за что-то уважать этого человека. Того, кто косвенно убил ее брата и сотни других магов, потерявших смысл жизни. — Она была хорошим способом подняться. — В словах Композитора появляется что-то похожее на злость, но выцветшее, незавершенное, хлипкое. — Красивая, талантливая, любимица публики. Когда мы были уже достаточно близки и дело шло к свадьбе, она сказала, что колдунья. Разумеется, я не поверил, пока она не показала, как умеет внушать эмоции и как заставляет видеть картинки. Тогда она рассказала о многих других, и я понял, что лучшие места заняты колдунами, вашей братией. Выплюнув последнее, он замолкает, и пару минут все сидят в тишине. Лу злится. Его жена была сильной вокалисткой, ее любили зрители и камеры, она обожала сцену и свой талант, которого было бы недостаточно без усердных занятий. Ничего не дается просто так. Ничего не сваливается на голову, только потому что проигрался мутировавший ген. Не развиваешь дар — он сжирает тебя изнутри, сводит с ума, калечит тело. Развиваешь — можешь рассчитывать на что-то сносное. Гении — это гении, их места не займут бездарности, сложившие руки на коленях и ждущие легкой дороги, проложенной воображаемой высшей силой. У Лу был брат — безупречный скульптор, создавший человека и сумевший перенести душу и память в другое тело. У Лу есть мать — восхитительная балерина, чьи выступления заставляли людей и плакать, и смеяться, и любить, и ненавидеть. У Лу есть отец — прекрасный художник, картины которого даже сейчас, лишенные возможности покинуть пределы деревянных рам, смотрят живыми глазами с холстов. И никому из них ничего не далось просто так, без усилий и работы, упрямства и титанического труда. Если бы они не пахали, сидели бы в тени более талантливых творцов, не имеющих магии, но наделенных и упорством, и умом, и силой пробить стеклянный потолок. Композитор продолжает: — А потом у нас родилась дочь. Уже года в четыре она хотела петь, и ее мать не находила себе места от радости. Знаете, они похожи: обе русые, обе синеглазые, обе поют так, что душа рвется. Когда жена умерла, я понял, что дорога к известности мне закрыта. Лу сжимает зубы, стараясь ничем не выдать злость. Его не волнует дочь, оставшаяся без матери, и он совершенно не скорбит о супруге, трагически погибшей в автоаварии. Он сожалеет. что не стал знаменит, имея в руках такой замечательный инструмент. — Представляете, каково жить с человеком, который получил все, чего ты получить не можешь, просто потому что он маг? Ты бьешься, творишь, создаешь, стараешься, а ему все на блюдечке! Ты пишешь стихи и музыку, а она только открывает рот — и этого уже достаточно, чтоб все ее боготворили! Тебе — нам — ничего не остается! И таких сотни, тысячи, десятки тысяч! — Миллионы, — ехидно подсказывает Рэй. Композитор кивает, машинально поправляя очки. — И тогда я решил, что если мне дан такой инструмент… — Что за инструмент? — перебивает Мэй. — Ну… Дочь, — как само собой разумеющееся поясняет Композитор. — Я решил, что бог возложил на меня обязанность сделать всех равными. Чтобы у всех были равные шансы пробиться под свет софитов. Разве это не прекрасно? Он все еще выглядит спокойным, но Лу замечает лихорадочный блеск в его глазах. Композитор искренне верит, что делал благое дело, или хочет думать, что его преступление — во имя справедливости и великой цели. — Как бы вам сказать, что вы кретин? — тянет Рэй, но в голосе рычат гневные нотки. — Точно. Вы кретин. — Позвольте, — Композитор снова поправляет очки. — Я не надеялся на понимание мага, однако, будьте добры, скажите, чем вы знамениты? Признаться, никогда о вас не слышал. — Да потому что никто из нас ничем и не знаменит, — злая радость очень к лицу Рэю. — Мы каллиграфы, если вам интересно. Композитор хлопает глазами. — Каллиграфы? Такое тоже есть? — Очевидно, ваше незнание уберегло нас от полного уничтожения с лица земли. В вашей песне о нас говорится косвенно, я угадал? Лу помнит те две строки, выбившиеся из ритма, будто припев: «Всех, кто безбожно живое творит, навеки способности этой лишить». Речь явно идет о скульпторах, потерявших магию одними из первых, о художниках, чей дар исчезал не слишком быстро, но лишь краем слова, неловкой нотой — о каллиграфах, которых осталось всего больше. — Знаете, я думаю, вы лжете. — Композитор растягивает нервную улыбку. — Не знаю зачем, но лжете. Лу вскипает окончательно. Резко достает записную книжку, выводит неизменное «перо удачи» на маленьком листе, касается пальцем бумаги и одними губами произносит короткое «подчинись». Над столом вспархивает чудище — огромная птица с дугой клюва и размахом крыльев метра два. Черная тень, поднявшись под потолок, стрелой падает обратно на лист и растекается четким словом «мразь». — То, чего вы заслуживаете, — елейно говорит, вырывая лист и протягивая его открывшему рот Композитору. Не дав Композитору очнуться, Рэй чеканит: — От вас мы услышали все, что нам нужно. Теперь поговорим с девочкой.