Нет, я не улыбнусь, но я покажу тебе свой оскал

***

      Соуп думал, что стало немного лучше, прошел почти целый месяц или около того. Гоуст все еще был интересным, и несчастных случаев больше не было, и, возможно, Соупу нравилось, что хоть раз кто-то о нем заботился.       Но все равно его внимание было немного чересчур: избыток подарков, который начал замечать даже Газ, или тот факт, что, казалось, никто больше не вставал у него на пути, оформление разнообразных документов происходило почти мгновенно, и даже игривые подколки со стороны других заметно убавились.       Джон начал проводить немного больше времени с Саймоном на базе при других, время от времени играл в карты или устраивал спарринги. Он начал проводить еще больше времени в постели лейтенанта, не всегда ради секса. Гоуст оказался прав, он действительно крепче спал рядом с ним.       Утром он все равно прокрадывался обратно в свою комнату. Газ наверняка заметил это, но ничего не говорил, еще бы он что-то сказал.       Так что, возможно, он был немного счастлив. Саймон оказался неплохой компанией: лейтенант был доволен тем, что посидел с ним после долгого дня, пока Джон в сотый раз рисовал его в своем альбоме. Он все еще не решался нарисовать его лицо в четких чертах и осторожно использовал лишь широкие мазки, чтобы запечатлеть нос и подбородок.       Они по-прежнему время от времени встречались, чтобы выкурить по сигарете, когда день становился слишком насыщенным и утомительным.       Они сидели рядом друг с другом, тепло тела Джона впитывалось в бок Саймона, пока они передавали друг другу сигарету. Соуп передал сигарету, стукнув Гоуста коленом, чтобы привлечь его внимание.       — Завтра я отправляюсь на задание.       — Возвращайся целым и невредимым, — произнес Гоуст.       — Я тебе все-таки немножко нравлюсь?       Саймон промолчал.       — Не скучай по мне слишком сильно, меня всего пару дней не будет.       — Ох, да как же я только тут выживу? — Гоуст с невозмутимым видом отшвырнул сигарету и стал наблюдать, как маленький светящийся огонек уносится прочь ветром.       Соуп поднялся на ноги и вытянул руки над головой, прежде чем отряхнуть штаны. Гоуст с размаху поднял руку.       — Помоги-ка.       Соуп усмехнулся, но все же взял лейтенанта за руку и помог ему подняться на ноги, при этом чуть не потеряв равновесие.       — Ты не такой уж старый, лейтенант!       Гоуст на секунду прищурился, мысленно подсчитывая года, прежде чем Соуп остановил его движением руки.       — Знаешь, забей. Будет странно, если тебе окажется больше сорока.       — Что ж, не все такие же бодрые, как ты, Джонни. Состариться на нашей работе — само по себе достижение, да? — сказал он, наклоняя голову.       — Думаешь, я протяну так долго, Саймон?       — Сомневаюсь.       — Оптимистично.       — Реалистично, — поправил Гоуст.       — Никогда не думал о чем-то вне работы или что будет после, — пробормотал Соуп, направляясь рядом с Саймоном к двери внутрь.       — Ты все еще молод, ты им наскучишь, или тебя подстрелят, и ты снова станешь гражданским.       — Я рассчитываю, — Джон немного подождал, прежде чем произнести остальное, — что, может быть, ты стал бы гражданским вместе со мной.       — Если я тебе не нравлюсь сейчас, я не понравлюсь тебе и в мирной жизни, — засмеялся Саймон.       — Не думаешь, что я сам должен это решить?       — Надеюсь, что тебе никогда и не придется.       Гоуст остановился за пределами ореола света вокруг ведущей внутрь двери, все еще наполовину скрытый темнотой, наклонился и поцеловал Джона в макушку.       — Помни: в целости и сохранности.       — Хорошо.

***

      Саймон поклялся себе, что с ним все будет нормально. С Джонни все было в порядке, это была его работа, он вернется.       Тем не менее он просыпался вялым, его больше не интересовал этот день. Он все еще соблюдал режим: кофе со сливками для Джеймса и для себя.       Джеймс позавтракает и встретится с ним у двери, прежде чем они уйдут. Рядовые должны были выйти на поле в 08:00, что оставляло Гоусту ровно двадцать минут, чтобы с лёгкостью победить Джеймса в любой карточной игре, которая, по его мнению, принесет ему удачу сегодня. Сегодня это был «дурак».       И, как и ожидалось, Гоуст выиграл. Это было неинтересно, совершенно скучно, даже больше не весело и на самом деле утомительно.       Но что было весело, так это кричать на рядовых, когда они проходили одно из занятий. Ночью снова прошел дождь, и грязь только добавила им трудностей, из-за чего они, казалось, хныкали больше обычного.       Как всегда, рядовая Понд финишировала первой с самодовольным выражением на лице. Она знала, что справилась лучше остальных, и не боялась показать это.       Гоуст восхищался бы ею, если бы она не была такой пиздой; нет, это звучало плохо, она была женщиной, он просто не мог так выразиться.       Он сказал ей, что выпендреж ни к чему ее не приведет, она огрызнулась в ответ, что это поможет ей пройти отбор.       Саймон был таким же оппортунистом, поэтому из-за этого заставил ее повторить забег с несколькими дополнительными камнями в рюкзаке.       Снова начался дождь, и Гоуст решил сжалиться над ними этим утром, он загнал их внутрь и заставил наматывать круги уже под крышей.       К тому времени, когда у него появилась минутка на размышления, он уже обедал, готовя еду на автопилоте.       Команда К9 и их кураторы пробыли на базе всего несколько дней; просто ждали отправки на следующее задание, и, конечно, капитан была более чем в восторге от того, что они устроили демонстрацию взводам.       Гоуст не был против, он с нежностью вспоминал время, проведенное с Райли, но точно не скучал по ней.       С ней было приятно находиться рядом, и Гоуст предпочел бы ее любому партнеру-человеку, но…       Саймон заставил себя перестать думать о ней, ее прах хранился в коробке с надписью «Не трогать» не просто так. Он бы предпочел, чтобы она не ходила с опущенной головой за ним по пятам весь день.       Демонстрация была интересной, как и предполагалось, они гоняли собак, показывая ловкие трюки и причудливую работу с приманкой.       Он должен был находиться тут скорее для формальности, чем для чего-либо еще, и, боже милостивый, как же ему было скучно. Если бы Соуп был здесь, он мог бы улизнуть, чтобы выкурить сигарету и перекусить по-быстрому, но его не было, и поэтому Гоусту действительно пришлось выполнять свою работу. Боже упаси.       При первой же возможности он чуть ли не бегом вернулся в здание и направился в свою комнату, страшно сказать, почти воодушевленный тем, что ему предстоит заняться бумажной работой. Это возбуждение лишь слегка улеглось, когда он открыл дверь и увидел темный комок на своей кровати.       Гоуст шагнул внутрь и подождал секунду, прежде чем свистнуть. Райли вскинула голову, высунув язык. Саймон слабо ей улыбнулся.       Немецкая овчарка наблюдала за ним, пока он собирал документы и снимал ботинки, устраиваясь на кровати рядом с ней.       Райли придвинулась, положила голову ему на колено и посмотрела на него снизу вверх своими большими умными глазами. Гоуст провел пальцем у нее между глаз — ее шелковистая шерсть казалась такой реальной.       Саймон заставил себя отвести взгляд и вернуться к бумагам, ее почти ощутимое тепло у его ноги вызывало странную ностальгию. Ее присутствие всегда утешало его так, как ничто и никогда до этого.       Он знал, что что-нибудь испортит этот идеальный маленький пузырь, но он был уже на полпути к своему второму отчету, а с неба так и не посыпался огненный дождь. Все было почти идеально; довольный уютом и теплом присутствия собаки, Саймон положил руку на спину Райли, проводя пальцами по каждому позвонку.       Она немного пошевелилась, вздохнув, прежде чем снова положила голову ему на колено. Гоуст погладил ее за ухом, не глядя, перелистнул страницу, снова погладил за ухом и остановился.       Его пальцы погрузились в ее кожу, холодная кашица и слипшийся мех прилипли к его руке, когда он наконец отвел взгляд, чтобы посмотреть на нее. Она склонила голову набок так, что одно ее ухо съехало, и Саймон сжал челюсти.       Он провел рукой дальше по левой стороне ее морды: плоть отслоилась, обнажив жемчужно-белый череп.       Ярко-красная кровь окрасила обширную рану. Гоуст медленно отдернул руку — рана выглядела почти идентично, если не считать отсутствия пореза на горле, которым Саймон наградил ее из милосердия.       Она была отличной собакой, она все делала правильно, но один больной ублюдок просто решил, что лучше пристрелить ее, нежели здорового оператора со штурмовой винтовкой наперевес.       Его последняя и, откровенно говоря, худшая ошибка.       Он вспомнил булькающий звук, который она издала, нарастающий скулеж, который быстро оборвался. Гоуст сделал все, чтобы она не мучилась слишком долго.       Он нес ее тело с собой, положив на плечи, пока не добрался до точки посадки. Ее кровь размазалась по его маске.       Его начальник спросил, зачем он взял труп с собой, Гоуст только пожал плечами. Очевидно, для всех остальных это было совершенно не похоже на того персонажа, которого они себе надумали, некоторые даже пустили слухи, утверждая, что он убил ее.       Он не затыкал их, только в своей собственной голове. Еще одна жуткая сплетня-правда, окружающая его личность, не повредит. Райли погибла за правое дело, возможно, ее ждал рай для настоящих воинов, как у норвежцев. Гоуст не смог вспомнить название, но решил, что собака заслуживает того, чтобы ее туда отправили.       Он все еще не мог точно определить, почему на самом деле заботился о ней больше, чем обо всех собаках и животных, которые у него были.       Откровенно говоря, поначалу она его очень раздражала своим тявканьем и прыжками. Не раз случалось, что она прижималась мордой к его подбородку, и ему ничего так не хотелось, как пнуть ее в бок, но он этого не делал…       Райли рявкнула на него, и он вздрогнул. Воспоминание растворилось, и он огляделся: собака пропала, его документы не были оформлены, и в его дверь постучали. Черт, он, должно быть, заснул.       Нахмурившись, Гоуст сбросил свои бумаги на пол и встал, чтобы открыть дверь.       Джеймс нахмурился в ответ, и Гоуст чуть не закатил глаза, «непослушный засранец».       — Где ты был?       — Прости?       — Ты просто исчез на четыре с лишним часа — мы должны были быть на стрельбище.       — Я уснул. — Гоуст провел рукой по лицу, все еще немного сонный.       — О-хо-хо, я рад, что у тебя нашлось время вздремнуть, ты в состоянии разобраться со своими людьми или нам поменяться нашивками? — фыркнул Джеймс; кажется, его уже некоторое время это беспокоило.       Саймон медленно моргнул, осознавая, как далеко он позволил этому зайти; это переходило все границы, даже если бы он был в хорошем настроении.       Он многозначительно посмотрел на землю, затем снова на Джеймса, который, казалось, терял свой прежний пыл.       — Сорок.       — Что?       — Пятьдесят, — безэмоционально произнес Гоуст       Джеймс снова открыл рот, но лейтенант оборвал его:       — Шестьдесят.       Сержант стиснул зубы, опустился в планку и начал считать свои отжимания. Гоуст скрестил руки на груди и самодовольно наблюдал, как несколько мужчин прошли мимо них по коридору, наблюдая за разворачивающейся сценой. Лейтенант ухмыльнулся, половина наказания заключалась в испытываемом стыде, особенно на таком этапе его карьеры.       Он присел на корточки и тихо заговорил.       — Я не знаю, кем ты себя возомнил, но только потому, что мы пьем кофе и играем в карты, не значит, что я перестал быть твоим начальником. Неужели ты настолько, блять, жалкий? Настолько отчаялся? Ты тут же начинаешь выбирать свадебное платье, как только кто-то проявляет к тебе немного внимания? Отвечай.       — Нет, сэр, — пробурчал Джеймс. Он на секунду запнулся, сбившись со счета, прежде чем вернуться к бормотанию цифр.       — Неужели? А я думал, что всё наоборот. — Гоуст слегка опустил голову, поймав взгляд мужчины. — Если ты еще раз заговоришь со мной подобным образом, я не буду разбираться с этим сам, я напишу бумагу о неподчинении, и капитан разберется с тобой сама. Понял?       — Да, сэр, — выдавил сержант из себя, на этот раз полностью забыв, какой был счет.       — Двадцать четыре, — напомнил лейтенант, прежде чем встать и вернуться в свою комнату. Он оставил дверь открытой, наблюдая за сержантом и разбираясь с бумагами.       Послышались шаги и коллективное «оооо» из коридора, и Гоуст выглянул, чтобы посмотреть сверху вниз на двух капралов, которые быстро опустили глаза в землю и зашагали немного быстрее.       Саймон едва мог сдержать легкую усмешку. Ничто так не поднимало ему настроение, как утверждение своей власти над другими.       Да, это было проявление чрезмерного контроля и власти.       Да, это было проявлением его нарциссической натуры.       Да, эта одуряющая сила кружила ему голову.       И да, головка тоже не осталась без внимания.       Вероятно, ему нравилось издеваться над другими больше, чем следовало бы, но кому бы не понравилось? Это было определенно нездорово и, возможно, немного садистски, но, честно говоря, Гоусту было все равно, он был выше этого.       Джеймс закончил отжимания и поднялся на ноги. Он больше не выглядел огорченным, но в его глазах горел тот самый огонек абсолютной ненависти, который лейтенант пытался распались.       — Свободен. Я не хочу тебя больше видеть по утрам, понятно?       — Да, сэр. — Джеймс повернулся и пошел по коридору, незаметно прижав руку к боку. Гоуст широко ухмыльнулся и вернулся в свои покои, закрыв за собой дверь.       Его веселье угасло через некоторое время. Если бы его Джонни был здесь, он, возможно, смог бы убедить его на связывание.       Было трудно держать себя в узде, не позволять себе слишком многого. Джонни был отдельной личностью. Хотя Гоуст мог физически одолеть его, но у него была сильная воля, и если он переступит черту сейчас, то потеряет его навсегда.       Саймон тяжело опустился на свою кровать. Два дня. Он справится — по крайней мере, мама всегда так говорила ему, когда приходила. Ему придётся заставить себя поспать в холодной пустой постели еще две ночи, а потом он заполучит своего Джонни обратно.       Он пропустил обеденный перерыв из-за несвоевременного сна и в данный момент должен был бы ужинать, но предпочел пропустить и его, ему действительно нужно было разобраться с документами… Но вместо этого он схватил дневник Соупа.       Гоуст взял журнал, нежно поглаживая кожу обложки. Дневник был заполнен только наполовину, первая запись сделана синими чернилами, без даты и явно другим почерком, чем остальные.       Мы — пилигримы, нет конца пути.
       Засовом снежным заперт перевал,
       Но сможем мы сквозь цепи гор пройти,
       Преодолеть морской сердитый вал.       Удивительно философски для такого человека, как Соуп, хотя Гоуст должен был отдать должное его впечатляющей коллекции книг Джона Зерзана, которая была спрятана у него под кроватью.       Это действительно заставило его задуматься о том, кто писал в дневнике до того, как Джон его получил, может быть, это был подарок. Гоусту следовало бы купить ему новый дневник, это кажется справедливым. Но он откладывал покупку, потому что это казалось слишком личным, а рана все еще была слишком свежей.       Но, может быть, Джону бы понравилось. Саймону бы понравилось, сама идея того, что каждая мысль Соупа будет записана на бумаге, которую он подарил ему. Какая-то иррациональная часть его мозга задавалась вопросом, усвоит ли он таким образом косвенно часть написанного.       Просто говорить с ним было недостаточно. Саймону нужно было вцепиться в него зубами и обескровить, будто он был вампиром. Только тогда он был бы — возможно — счастлив.       Гоуст отложил журнал, даже не перелистнув на следующую страницу, переоделся в повседневную одежду и сунул отмычки в карман.       Комната Соупа располагалась в настолько отдаленном углу базы, что это было откровенно абсурдно и у Гоуста было только еще больше времени, чтобы накрутить себя по ходу дела.       В конце концов ему придется отправиться на собственное задание, иначе Шеппард может снова перевести его. Боже, он надеялся, что этого не случится. Лейтенант, которую он заменял, находилась в декретном отпуске, поэтому он сомневался, что она скоро вернется. И Шеппард хотел, чтобы он остался на этой базе.       Генерал, по-видимому, пытался навязать его Прайсу, он хотел, чтобы его перевели в 141-ю, что произошло бы без каких-либо проблем, если бы Гоуст не избил сержанта Гэррика.       Он остановился перед дверью, немного наклонившись, чтобы справиться с замком. В комнате сержанта было холодно, темно и пусто.       Это опечалило Саймона пуще прежнего, просто еще одно напоминание о том, что Джонни здесь нет. И была вероятность, что он словит пулю и не вернется вообще.

***

      Дни текли медленнее, чем улитка в гребаном меду… Что бы, черт возьми, это ни значило, это был медленный и кромешный ад.       Эти два дня могли бы войти в топ-20 худших дней жизни Саймона Райли. Гоуст не спал, он на всякий случай не хотел возвращаться в комнату Джона, поэтому вместо этого сидел, уставившись на часы в своей собственной комнате.       Они должны вернуться в полдень, Джон, скорее всего, захочет принять душ. Гоуст надеялся, что ему не нужно к медикам, а это значило, что Саймон мог украсть его в два часа дня и не возвращать до ужина. Четыре часа.       Гоуст начал нервно постукивать ногой. Что, если он вернется в мешке для трупов? Или вообще нет? Что, если его подстрелили? Шансы на то, что он никоим образом не пострадал, были невелики, но Саймон не хотел даже допускать мысли о том, что он никогда больше его не увидит.       Жизнь без него казалась невообразимой; он никогда не сможет вернуться к тому, что было. Его впустили в дом, дали место за столом, и Гоуст знал, что если его попытаются загнать обратно в собачью будку, он просто сломается до конца.       Шеппард будет недоволен, но он должен был это предвидеть. Саймон, конечно, предвидел, он знал, что обречен в ту минуту, когда сержант вошел в комнату для совещаний. Он учуял его, как какая-нибудь сумасшедшая ищейка.       Он был совершенен, Гоуст хотел уничтожить его и поклоняться ему, разорвать на мелкие кусочки и отдать ему все. Саймон вырезал бы все, что осталось в полости его груди от когда-то живого сердца, и отдал бы это Джону, если бы он попросил.       Черт, да он отдал бы ему всё даже без просьбы.       Он перережет себе горло и истечет кровью у его ног, и даже не имело значения, перешагнет ли Джон через его труп и пойдет дальше. Пока Саймон мог дарить ему свою жизнь, он будет счастлив.       Настало приемлемое время для бодрствования, и Гоуст провел все свое утро, снедаемый нервозностью. Он никогда не испытывал такого беспокойства, точно не с тех пор, как был жив и был ребенком. Это было ужасно.       Он быстро принял душ и уставился в стену, пока насос качал смесь для питания. После он наблюдал, как рядовые выполняли свои упражнения, слишком рассеянный, чтобы наслаждаться их страданиями.       Нервы были совсем ни к чёрту, и он знал это; холодные фантомные касания скользили по его телу, а за спиной постоянно раздавался шорох. Он заставил себя не поворачивать голову инстинктивно каждые пять секунд, чтобы проверить, что там ничего не было, хотя он это и так знал.       Он весь издергался, поглядывая на часы и заставляя себя стоять неподвижно, он надеялся, что никто не заметит, но это расходилось с реальностью. Впервые он вовремя отпустил рядовых, проигнорировав взгляд, который бросил на него Джеймс.       Гоуст нашел местечко, довольно далекое от взлетно-посадочной полосы, чтобы было вполне правдоподобно, что он просто курил и на самом деле никого не ждал, но достаточно близкое, чтобы можно было наблюдать.       Саймон выкурил две сигареты, уставившись перед собой в почти коматозном состоянии, прежде чем началась какая-то активность, и он поднял взгляд.       Трое медиков и каталка направились встречать вертолет. Лейтенант затаил дыхание, наблюдая, как усталые солдаты выходят гуськом, некоторые опирались на своих товарищей.       Он внимательно осмотрел каждое лицо, прежде чем перейти к следующему. Последние несколько человек сошли, и Гоуст сжал челюсти: никаких мешков для трупов, никто не погиб. Но им все равно не хватало не только Соупа — не было, по крайней мере, еще четырех человек.       Саймон вздрогнул и стряхнул окурок в грязь, огонек добрался до фильтра и ожёг его пальцы. Его руки одеревенели, пальцы налились свинцом.       Гоуст не осознавал, что ноги сами несут его обратно в его комнату, пока он не оказался там. Соуп должен был вернуться, у него должны были быть их совместные четыре часа.       Он мертв? Оставлен позади? Они были сбиты? Неужели он просто не захотел возвращаться? Неужели он убежал? Это было из-за него? Он отпугнул его?       Глаза Гоуста горели, и он, наконец, моргнул, сплетая руки вместе, впиваясь ногтями в старые рубцы на пальцах.       Ровный звук капающей воды наполнил его комнату, и он огляделся вокруг дрожащими глазами, его взгляд остановился на раковине; кран протекал. Он подошел к нему и нажал на ручку, но капель не прекращалась.       Вода стала розоватой, прежде чем капли стали тяжелее, и из крана в раковину полилась густая кровь. Саймон снова нажал на ручку, но она не сдвинулась с места, капли превратились в ручеек. Незасохшая кровь стекала в канализацию, в то время как подсохшие пятна кольцом легли вокруг водостока.       Он потянулся вперед, провел двумя пальцами по крови, сгусток прилип к его перчатке, и он отдернул руку. Он секунду смотрел на нее, прежде чем поднести к лицу, большим пальцем той же руки приподнял край маски и засунул два пальца в рот.       На вкус кровь была странно водянистой, далеко не такой, какой должна быть. Сгусток лопнул, когда он перекатывал его между кончиком языка и резцами, и Гоуст дал ему задержаться, прежде чем проглотить.       Он снова потянулся к раковине, но кровь уже исчезла, он нахмурился и поднял глаза, встретив отражение, в котором не узнал себя.       Джонни уставился на него пустыми белыми глазами, сквозь пелену едва ли был виден его красивый цвет глаз, черты его лица были совершенно расслабленными.       Через все его лицо проходил разрез, начинающийся в уголке линии роста волос и заканчивающийся на линии подбородка, переносица была вдавлена, белая кость торчала то тут, то там. Его щека была разодрана, лоскут кожи свисал вниз.       Он все еще был в полной экипировке, хотя большая часть его жилета была залита кровью, тоненькая струйка стекала у него изо рта.       Отражение отпрянуло и с отвращением посмотрело на Саймона, прежде чем наклониться вперед и плюнуть в него.       Он отшатнулся назад, обе его руки поднялись к лицу, чтобы сорвать маску, он бросил ее на землю и попытался вытереть кровь. Она жгла, и он пытался сморгнуть ее, но только размазывал по глазам.       Гоуст оперся одной рукой о раковину, а другой ударил по зеркалу, оно с грохотом разбилось вдребезги. Осколки звякнули, когда он пытался сориентироваться, не открывая глаз.       Он снова поднес обе руки к лицу и застонал, когда что-то впилось ему в щеку, он отстранился, но только еще глубже вдавил стекло, попавшее с перчатки в щеку.       Он отвернулся и пнул ногой свою дверь, прежде чем сесть, пытаясь поднять глаза и сморгнуть фантомные ощущения. Это заняло секунду, и ему пришлось спрятать руки под мышками, чтобы не сделать еще хуже, но в конце концов это прекратилось.       Пропало, как будто ничего и не было, он посмотрел на свою раковину: зеркало разбито, и пятно крови на углу.       Гоуст осторожно стянул перчатки; стеклянная пыль осела в ткани, делая ее блестящей. Его щека слегка кровоточила, и он ощупал пальцами ссадины — одна была глубокой, остальные маленькие.       Его дыхание все еще было учащенным, но, к счастью, замедлялось с каждой секундой, а кровь, стекающая по его щеке и капающая с подбородка, становилась все более заметной.       Саймон пока не хотел смахивать ее, но он также не хотел давать крови высохнуть, он бездействовал, сосредоточившись на теплом, почти зудящем следе, который кровь оставляла на его коже.       Он откинул голову назад, прислонившись к двери, закрыл глаза и с силой втянул воздух в легкие.       Его дверь громко задребезжала, сотрясая тело и заставляя его резко открыть глаза. Дребезжание прекратилось, а затем началось снова, уставшему мозгу потребовалась секунда, чтобы сообразить, что кто-то стучит.       Он медленно поднялся, опасаясь неизбежного головокружения. Раздался еще один стук, он отпер и раздраженно распахнул дверь.       Уилсон стоял перед ним, приоткрыв рот, чтобы что-то сказать, его глаза расширились, и он, казалось, полностью застыл. Гоуст понял, что забыл надеть свою маску обратно, и постарался не показать, насколько ему от этого некомфортно.       — Чего?! — выплюнул он немного агрессивнее, чем было необходимо. Может быть, это спугнет сержанта. Жар и нарастающий дискомфорт, которые он пытался унять, вернулись и стиснули его грудь.       — Просто, э-э, услышал грохот, хотел убедиться, что с вами все в порядке, сэр.       — Я в порядке, — прошипел Гоуст и начал закрывать дверь, но Уилсон просунул ботинок в щель и остановил его.       — У вас идет кровь, — быстро заявил он.       Да ты что, блять?       Лейтенант опустил взгляд на ботинок сержанта, затем снова поднял на него. Он пристально посмотрел на Уилсона, умоляя его понять намек. Гоуст не думал, что смог бы выдавить из себя слова, даже если бы ему было что сказать.       Потребовалась всего секунда фирменного, немигающего, как у мертвой рыбы, взгляда, прежде чем Уилсон отвел глаза и убрал ногу. Гоуст захлопнул дверь у него перед носом и запер ее так быстро, как только смог.       Гоуст стянул с себя толстовку и подошел к своей кровати, не надевая маски. Он схватил дневник Соупа со своего прикроватного столика и забился, насколько мог, в угол, подтянув колени к груди.       Он пролистал первую половину дневника, выбрал случайную страницу и попытался заставить себя читать, умоляя о чем угодно, лишь бы отвлечься от удушающего чувства.       Петропавловск, Россия, август 2016 года.       Дубай, январь 2017 года.       Лас-Альмас, Мексика, октябрь 2020 года.       Он пролистал еще несколько страниц, прежде чем переплет не выдержал и страница была вырвана полностью с ужасающим звуком.       Гоуст просто секунду держал лист в руке, пристально глядя.       Ларьяк, Россия, июль 2023 года.       Их первая миссия.       Саймон швырнул журнал через всю комнату.       Книга приземлилась со стуком, и он скомкал страницу и тоже бросил ее в ту сторону. Он откинулся назад и начал биться головой о стену.       «Вот почему он ушел, вот почему он не вернется, ты обманываешь, лжешь и крадешь, все вокруг тебя рушится. Джонни пытался помочь тебе, говорил измениться, а ты этого не сделал».       Гоуст откинулся назад и прижал большие пальцы к верхней части глазниц; тупая пульсация и танцующие узоры в глазах давали ему возможность сосредоточиться, хотя бы на секунду.       Он стискивал зубы до тех пор, пока сухой скрип не стал невыносимым, и заставил себя остановиться, вместо этого прикусывая внутреннюю сторону щеки, пока рот не наполнился кровью.       Он отшвырнул ногой подушку и одеяло и попытался стянуть ботинки, но его руки слишком сильно дрожали, чтобы расшнуровать их, он чувствовал себя в ловушке.       Саймон зажал рот рукой, пытаясь заглушить стыдный скулеж, но это не помогло, потому что он все еще мог его слышать.       Он уперся пятками в матрас, чтобы вжаться спиной в угол, но матрас просто соскользнул, и вместо этого он ткнулся локтем в стену.       Гоуст обхватил руками колени и положил на них голову, он прикусил ткань своих штанов и попытался заставить все прекратиться.       Если бы он был на своей базе, Шеппард уже дал бы ему успокоительное, Гоуст знал, что, вероятно, он мог бы пойти в медпункт и потребовать, чтобы они дали ему лекарство. Наверняка были записи вместе со всеми другими его медицинскими указаниями, но это означало покинуть убежище своей комнаты, а это было просто невозможно прямо сейчас.       Отупляющее действие успокоительного было более чем желанным и гораздо более приятным, чем его нынешняя агония, но путешествие из пункта А в пункт Б того не стоило.       Вместо этого он просто убрал руки с колен и скрестил их на груди, задрал футболку так, чтобы можно было прижать ладони к бокам, и попытался выровнять дыхание.       Саймон не мог точно определить, когда он заснул, обычно так заканчивалось большинство срывов; явное изнеможение настигало его и затягивало в долгожданный сон. Однако он судорожно проснулся, в голове у него стучало, а рубашка была влажной от пота.       Он заснул все так же прямо в углу, лишь немного наклонившись, чтобы прислонить голову к другой стене. Воспоминания о кошмаре уже растворялись, но он помнил мертвые остекленевшие глаза и кровь, так много крови. Кровь принадлежала Джону.       Гоуст вспомнил, как смотрел вниз на его труп, следя за постоянно растущим алым пятном. Он наклонился, чтобы забрать жетоны, но на цепочке было три: Соупа, его собственный жетон и еще один с именем, которое он не мог вспомнить.       Саймон провел руками по лицу и встал с кровати, за окном уже стемнело. Он схватил свою маску и натянул ее, снова надел толстовку и вышел из своей комнаты.

***

      Рука Саймона зависла над дверью, прежде чем, наконец, постучать. Прошла всего секунда, и приглушенный голос пригласил его войти. Капитан оторвала взгляд от своего стола и выпрямилась       — Лейтенант… Что я могу для тебя сделать? — Она склонила голову набок, слегка нахмурив брови.       — Я слышал, что команда «Браво» должна была вернуться сегодня. Это так? — спросил он.       Она бросила на него короткий взгляд, прежде чем поудобнее устроиться в кресле:       — Некоторые уже вернулись, один из их вертолетов был сбит, прилетело столько, сколько смогло на оставшемся транспорте, но завтра утром мы отправим еще один вертолёт, чтобы забрать остальных.       Гоуст кивнул, изо всех сил стараясь не показать облегчения.       — Спасибо, мэм. — Он повернулся, чтобы уйти.       — Почему спрашиваешь?       Лейтенант полуобернулся и слегка наклонил голову.       — Без причины, просто интересно. — Он отвернулся и положил руку на дверную ручку.       Но капитан заговорила снова, и ему пришлось сдержаться, чтобы не высказать свое отчаянное желание оказаться буквально где угодно, только не в этой комнате.       — Это как-то связано с 141-й?       Саймон совершенно затих и застыл с дверной ручкой в ладони.       — Они тоже еще не вернулись, — продолжила она, — и я… слышала кое-что о сержанте Мактавише и тебе.       Гоуст крепко зажмурился и съежился. Что ж, вот и конец: Шеппард может помешать ему предстать перед военным судом, но его определенно переведут. Капитан Мур, должно быть, почувствовала его страх — что было неудивительно, поскольку он стоял неподвижно, мертвой хваткой вцепившись в несчастную дверную ручку; слишком измученный, чтобы вести себя как настоящий человек, — потому что она добавила, просто пробормотав.       — Все в порядке, если это правда.       Саймон моргнул и повернулся. Заложив руки за спину и избегая ее взгляда, он слегка кивнул.       — Это правда, — тихо ответил он.       Она молча кивнула и слегка откинулась на спинку стула:       — Хорошо… Я ничего не скажу, но я не могу говорить ни за кого другого. Будь осторожен, моя задница пострадает, если кто-нибудь узнает.       Саймон выдохнул с облегчением.       — Спасибо, мэм.       — Приятно видеть, что ты хоть о ком-то заботишься, Райли, — напутствовала она.       Гоуст не ответил и вышел из кабинета, не отрывая взгляда от земли.       Он заботился, возможно, слишком сильно.

***