Мигрень и дэдди ишьюс

Мама однажды раскатала вино на два бокала, протянула Минхо один и грустно улыбнулась. «Он просто откупается от тебя, малыш. От нас. Всю жизнь». Минхо так впервые в шестнадцать осознал, что никакие деньги не могут заменить простого человеческого тепла. Отец, живущий в двух часовых поясах и отсылающий с педантичной регулярностью денюжку на его карту, виделся ему чем-то бесконечно прекрасным и удобным, пока на смену мыслей о выгоде не пришли мысли о собственной ненужности. Ему не бабки нужны были. Ему нужен был батя рядом. Все эти первые поездки на велике, рыбалки, даже пиздюли, если вдруг фонарик косо держишь или подвыпивший домой приползаешь под утро. Бати у Минхо не было. Только кроссовки новые или ролики там. Каждый месяц. Может, поэтому он всю жизнь был слегка повернут на всей этой теме… ну, со старшими наставниками. В выпускных классах у него появился любимый учитель. От этого учителя хотелось не сухие поддерживающие улыбки ловить, а чтоб он по макушке гладил и повторял, какой Минхо молодчина. Минхо в лепешку расшибался, лишь бы похвалу какую от него словить, а на выпускном чуть не плакал. Потом, уже в универе, у него был хен с пятого курса, куратор их группы, и Минхо как-то очень уж тяжко пережил то, что на него забили, как только он первашом считаться перестал. Когда он съехался с Бан Чаном, парнем старше всего на годик, но с каким-то особенным рвением к постоянному попечительству над всеми обделенными, косыми и хромыми, Минхо, наконец, вздохнул полной грудью. – Твои эти дэдди ишьюс поутихли? – удивился Хенджин, когда Минхо не особо впечатленно отозвался об их новом молодом преподе по ритмике. – Наоборот. У него они там в самом соку. Да, Лино? – загоготал Феликс, завидев у друга смску от контакта «хен». Что-то очаровательно двусмысленное про любимые булочки. Пиздюлей получил. Они с Крисом не то чтобы особо близки. Просто случайные соседи по квартире. Приятели поневоле. Крис отличный сожитель, чуткий и внимательный. С нездоровой тягой к эксгибиционизму, конечно, а еще активно-ночным образом жизни, зато он частенько варит Минхо кофе, спрашивает его об учебе, гоняет за лекарствами, если вдруг младший шмыгать носом начинает. Вот того самого, хенско-отеческого, в нем до отвала и по самые мандаринки. Да даже любовь к чиллу в трусах у него та самая, типично батина. Если с пивом да еще перед теликом, так вообще сказка. В общем, хен из Чана самый лучший. – Я думал, ты спишь уже, – приподнимает он брови, цедя кофе из своей литровой кружки. Минхо выползает из сумерек на кухню в полтретьего ночи, с шухером на башке и возвышенным страданием на роже. – Булки твои в холодильнике. Едва урвал последние. Ты же с карамелью любишь? Минхо кисло угукает, зарываясь в тумбы в поисках аптечки. – Ты чего? Опять мигрень? – Да совсем уже. Даже уснуть не могу. – Ты б пластыри какие что ли клеил. Это не шутки. Минхо отмахивается. У него и раньше была склонность к головным болям – на погоду там, на шум. А с возрастом и учебой в хореографическом совсем дурно стало. Он подозревал, что это из-за зажимов каких-нибудь в шее, но решительно нихрена с этим не делал. – Так, – Чан под белы рученьки Минхо оттаскивает от аптечки. От губ его пахнет кофе и сигаретами. – Хватит эти обезболы жрать. Хен знает, как правильно, пиздуй в свою комнату. И Минхо почти растекается талым пломбиром. Хочется верещать «да, Чанни-хен, позаботься обо мне!» и эгье корчить, причем совершенно не иронично. Это его мужицкую натуру пугает до усрачки, и в комнату свою Минхо сваливает в рекордно быстрые сроки. Чуть пятками не сверкает. Бан Чан приходит через минуту-другую следом, сдергивает с Минхо футболку и раскладывает на кровати морской звездой под собой. В общем, все влажные мечты Минхо наяву воплощает. Жестким сексом, конечно, не пахнет. Мятой и травой какой-то пахнет. Но дайте Минхо помечтать, окей? – Это что, «Звездочка»?.. – Почти. Заткнись и получай удовольствие. И Бан Чан разминает его плечи своими большими чуткими руками. Скользит по коже, греет, с силой вдоль мышц проходится, и его невозможные бедра бока обхватывают. Он осторожно массирует шею, пощипывая и иногда охватывая горло всеми пальцами для удобства, и у Минхо бы обязательно невероятно крепко бы встал, если бы только он не уснул сладко в моменте, когда пахнущие мятой пальцы добрались до мигренящих висков. На следующий день он скупает Чану пол фруктовой лавки в благодарность. И в надежде, что сеанс массажа повторится. Только Крис спит, когда Минхо с учебы возвращается, и, наверное, просыпаться планирует в лучших традициях мафии, когда город уснет. На следующий день у них дома виснет банчанова андеграунд-братия – конечно, неизменно с разрешения Минхо. И Минхо приходится фруктами, которые он, вообще-то, лишь для хена покупал, всю эту ораву кормить, а Чанбина, между прочим, что корми, что не корми – черная дыра вместо рта, бесконечный космос в желудке. Минхо не любит, когда пацаны Криса у них собираются. И не потому, что они шумелки и троглодиты, а потому что… – Хе-он, – ноет Джисон, лезет под радушно раскрытую руку Криса. – Ну я же люблю тебя, тебе ж не сложно? – Хен! – возмущается Чанбин у холодильника. – Я сожру Джисона, если ты мне не заваришь щас же лапши. И Чан и лапшу варит, и Джисону помочь ему не сложно, и тетешкает он их, и любит так по-хенски, и Минхо просто такой же, как и они, как и куча других чановых тонсенов. Прилипчивых и проблемных. Со стороны все это выглядит как-то по дрянному. По-царапучему. Заебанный Чан и его незадачливые детки. Папины сыночки. Минхо решает больше не жалеться у Криса со своей мигренью и подбитой собакой перед ним не волочиться чуть что. Ему как-то резко становится противно – и от идеальности Бан Чана, и от себя, и от своих дэдди ишьюс, цитируя Хенджина. – Как на учебе? – интересуется Чан, встречая Минхо в пороге. Минхо в ответ улыбается. – Все путем. И: – Устал? Давай кофе заварю, – вечером в зале. Минхо от ноута не отрывается. – Не, не надо, я уже пил. И: – Я тебе булок твоих любимых купил. – Спасибо, но не нужно было. Я и сам могу. И Крис, видно, замечает, что что-то не так. Вечером спустя пару дней протискивается в комнату Минхо, садится на его кровать, широко расставив колени и в них руками уперевшись, и требует серьезного разговора так по-отцовски, и смотрит тоже по-отцовски хмуро, и отчитывать будто б Минхо сейчас будут так же по-отцовски, и от этого сердце так сладко жмётся, так жалко жмётся, и Минхо чувствует себя реально провинившимся мальчишкой. А у них разница в ебаный год. – Я что-то не так сделал? Будь честным. – Нет, хен. – Ты будто отстранился. Почему? Минхо не знает, что ответить, туповато с вязочками на штанах играется. Потому что у меня ебучие дэдди ишьюс, потому что у тебя нужда заботиться о каждом дурачке и волочить на себе лишние тонны ответственности, и из нас по итогу пиздец нездоровый couple, понимаешь? Потому что ты нравишься мне. Потому что я тебе не нравлюсь. Потому что я лишь один из прибившихся к тебе мальчишек, мальчишек с одинокими сердцами и желанием погреться в лучах твоего внимания. Понимаешь? – Да заебался сил нет, – говорит, простодушно чухая затылок. – Батарейка на нуле. Да и грузить тебя не хочу. Ты сам вон весь. Минхо неопределенно головой качает, имея ввиду неебическую занятость Криса. Крис, конечно, возмущенно кулаком по матрасу лупит. – Ничем ты меня не грузишь, дурак. Мне хочется тебе хоть чем-то помочь. Конечно, хочется. Ещё б тебе не хотелось. Ты такой же больной на голову, Бан Чан, как я. Минхо почти порывается беспардонно спросить, какие у Чана отношения с отцом и есть ли он вообще, но Чан его обезоруживает. – Массаж сделать? Ну прям ножом по сердцу и совести. – Че, думаешь, я не видел пустую упаковку нурофена в мусорке? Упрямый. Минхо отказаться ну просто физически, блять, себя заставить не может. Уже четыре утра, и Минхо поднимается с матраса от жары, мутного кошмара и желания поссать. В коридоре полоска света из-под двери Криса. Крис должен спать. Он не спал эту ночь и не подремал даже днём, весь день по учёбе и работе мотался, так что, наверное, уснул, как часто бывало, со врубленным компом. Минхо тихонько проскальзывает внутрь, чтобы вырубить технику. Чан оборачивается на него со стула дикошарой горгульей. – Хен… – пугается Минхо наперво, трусливо к двери шугаясь, но вовремя вспоминает, что мужик. – Ты че, вообще не спал? – Кровь из носу надо до утра закончить, – Чан даже сейчас улыбается, и он весь какой-то словно пережеванный, дремучий, а еще у него глаз почти не видать. Минхо отступает обратно в темноту коридора. С перепугу сон совсем пропадает, и Ли заботливо нарезает Крису оставшихся фруктов, наливает зеленого чая – нервишки успокоить. Ставит все добро перед хеном на край стола, а потом, следуя какому-то невнятному порыву, вдруг по голове его поглаживает, перебирая волнистые волосы за ободком наушников. Бормочет: – Ты молодец, Чанни-хен. И Чан смотрит на него так, как смотрят беспощадно взрослые на свои старые детские игрушки. Как щенки смотрят за стеклом витрин зоомагазинов на проходящих мимо зевак. Минхо думает, что Крис бесконечно ответственный и бесконечно одинокий. И что тепла и заботы к другим в нем настолько удушливо много, насколько мало этого всего к самому себе. И что он тоже иногда нуждается в этом вот всяком. Поддерживающем, хенском. В простом человеческом тепле. – Массаж? Бан Чан удивляется совершенно комично. Чешет недоуменно макушку. – Матрица дала сбой? Минхо улыбается. – Ты ужасно горбишься за компом. И из зала сегодня едва живой приполз. Хочу отплатить хену добром, не выкабенивайся. Крис как смущённая девчонка из майки вылезать стесняется, пока Минхо орать не начинает, что какого чёрта, перед его носом в особенно жаркие дни почти что членом трясут, а теперь не могут футболку снять. Спина у Бан Чана до тошнотворного великолепная. И вообще у него фигура что надо, ебнуться и закачаться. Минхо надеется, что слюни на неё вместо мази не пускает, старательно мнет ладонями напряженные мышцы, делая их податливыми и эластичными, и краснеет шеей от чужих стонов – сначала болезненных, а потом удовлетворенных. Черт, у него хотя бы стыда хватало молча терпеть массажи. Ну, вздыхал иногда трепетно, но в общем и целом за стойкость ему медальку впору отвести, под ладонями Бан Чана орать от счастья ж хотелось на деле. Крис под ним совсем ватным становится через минут десять, прям вот мурчащий мягкий кулёк. Так что Минхо, пьянея от вседозволенности, на спину его резко переворачивает и шлёпает ладони на крепкую натренированную грудь. Встревоженный и выдернутый из своей неги Крис почти верещит. Тут же пытается, как дама опороченная, прелести свои прикрыть ладонями. Минхо ржёт, борясь с ним не на жизнь, а на честь. – Ну дай! Все каменное же! Тебе понравится! Бан Чан впервые на его памяти краснеет так, что хоть яичницу на щеках жарь. Как-то разом слабеет, руки по швам роняет, Минхо благоговейно его торса касается. Обстановочка накаляется. Градус напряжения грозит расколоть нахрен пространство их маленькой квартирки. Секунда – комната в глазах кружится, под спиной пружины вскрипывают, Бан Чан покрывает его своим скользким телом сверху и смотрит исподлобья пару долгих тяжелых секунд. От его губ все еще пахнет кофе и сигаретами. На вкус они такие же. На ощупь – шершавые. Минхо с недоверчивым счастьем в поцелуй ухает, волосы чановы в кулаках сжимает, обхватывает бедрами его крепкие бока и задыхается нахрен от настойчивого языка в своем рту. Бан Чан в порыве эмоций, где-то между мокрыми пошлыми поцелуями и взаимной дрочкой Минхо малышом и деткой зовёт. Выглаживает слух этим своим австралийским акцентом и дэдди-вайбом. Кончает Ли до стыдного быстро. – Ты же такой, – говорит ему как-то Бан Чан. – Арбуз без косточек, хлеб и пицца без корочек, яблоки без кожуры. Тебя обхаживать и ластить, королевич. А потом добавляет, краснея ушами: – И любить. У Минхо перед глазами крупными буквами эти самые ишьюс и ямочки чужие. Целовательные.