Но сейчас я лечу к тебе, словно птица
17 августа 2023 г., 18:39
Хуа Чэн дышит во сне.
Се Лянь чувствует около уха, как мягко поднимается и опускается грудь мужчины, ощущает исходящее от него устойчивое тепло. Его кожа всё ещё хранит остатки жара с прошлой ночи, словно маленькая личная печка для Се Ляня.
Сердце Хуа Чэна не бьется, но Се Лянь все еще может почувствовать, как расширяется его грудная клетка и как дыхание ерошит волосы.
Это успокаивает, и полусонный Се Лянь вскоре начинает проваливаться в полноценный сон. Предыдущее сновидение было приятным – Се Лянь и Хуа Чэн сидели на цветущем лугу, день был теплым и ярким, они смеялись. Се Лянь помнит, как выглядела на солнце светлая кожа Хуа Чэна, как сияли длинные черные волосы, как поблёскивали клыки в улыбке.
Се Лянь хочет сохранить этот образ, удержать счастье Хуа Чэна в самом сердце, словно какую-нибудь драгоценность, будь то сном или же нет.
Се Лянь не привык к таким счастливым снам, но присутствие Хуа Чэна сделало его ночи гораздо уютнее. Он смутно вспоминает мучившие его раньше кошмары, отчаянно цепляющихся за его ноги призраков. Всё, что вытягивало тепло из его костей, что заставляло его задыхаться и заливаться слезами, теперь кажется таким далеким. Рядом с Хуа Чэном, в их мягкой постели роскошного поместья, в городе призраков, Се Лянь чувствует себя в безопасности.
Се Лянь уже почти снова уснул, как он испуганно раскрыл глаза от подергивания в груди Хуа Чэна и резкого дыхания у макушки. Се Лянь медленно моргнул, его ладонь инстинктивно нашла руку Хуа Чэна.
На мгновение он растерялся, ошарашенный и всё ещё лежащий теплой головой на груди Хуа Чэна, сжимая пальцами вялую ладонь мужа. Но затем его супруг всхлипывает, от этого высокого тихого звука Се Лянь мгновенно вскакивает. Каждый нерв в его теле словно отзывается на этот болезненный стон, что-то сжимается в груди, из-за чего ему хочется протянуть руку и обхватить лицо Хуа Чэна, сгладить любой дискомфорт.
Когда Се Лянь опускает взгляд, лицо Хуа Чэна становится напряженным, а дыхание прерывистым, хоть и ему больше не нужен воздух.
– Сань Лан, - зовет Се Лянь, осторожно дотрагиваясь до плеча Хуа Чэна, стараясь не напугать его, – Сань Лан, проснись.
Кажется, что Сань Лан даже не реагирует на прикосновение или голос и дышит настолько часто, что заставляет Се Ляня нервничать, хотя на самом деле он знает, что тому не грозит опасность случайно задохнуться. Хуа Чэн хнычет. Это долгий, протяжный звук, отдающийся болью в груди Се Ляня.
— Прости... — выдыхает Хуа Чэн прежде, чем Се Лянь успевает открыть рот, и при звуке этого слабого голоса его челюсть с силой сжимается, — Дянься... мой бог... пожалуйста...
Его титул звучит вымученно в устах Хуа Чэна, полный всё той же преданности, но надломленный и переполненный паникой. Се Лянь не хочет представлять, о чем тот умоляет.
– Сань Лан, это всего лишь сон, – Се Лянь трясет его за плечо ещё настойчивее.
– Пожалуйста... – Хуа Чэн с силой втягивает воздух.
И тогда Хуа Чэн совсем перестает дышать. Здраво рассуждая, Се Лянь понимает, что ему не о чем беспокоиться. Он знает, что Хуа Чэн призрак и мёртв уже несколько столетий, но сейчас он действительно выглядит как труп – тихий и неподвижный. Сердце Се Ляня тяжело бьется в груди, громко отдаваясь в ушах, и всё же он не позволяет себе паниковать.
– Сань Лан – твердо зовёт он, касаясь большим пальцем уголка рта Хуа Чэна. Его муж даже не дрогнул, холодный и неподвижный, словно фарфоровая кукла, бледный в свете луны, пробивающемся сквозь полог их кровати.
Сердце Се Ляня сильно стучит.
И затем Хуа Чэн встревоженно подскакивает, тяжело дыша и содрогаясь всем телом. Когда он с трудом пытается сесть, его рука взлетает вверх, скорее всего от испуга и паники, пытаясь сориентироваться в происходящем.
Его ладонь опускается на грудь Се Ляня, отталкивая прочь. Не слишком сильно и не больно, только Се Лянь все равно громко вскрикивает от удивления, падая обратно на кровать и не успевает опомниться, когда из его легких вырывается выдох.
Только после Се Лянь осознает ошибку, что он непреднамеренно совершил. Если бы он понял, что можно ожидать от этой руки, он бы знал, что нужно обязательно собраться с духом, улыбнуться и нежно сжать ее в своих ладонях.
Запоздало он поднимает взгляд на своего мужа, и Хуа Чэн выглядит так, словно Се Лянь истекает кровью у него на глазах, а его внутренности разбросаны по кровати.
В действительности же худшее состояние Се Ляня, в котором он находится— растрепавшиеся со сна волосы и помятая одежда.
Хуа Чен издает звук, похожий на стон раненого животного, его пальцы, словно когти, распарывают кожу над бровью и кровь быстро течёт по руке, пока его пальцы вонзаются в пустую глазницу. Другая рука путается в волосах, наматывая их и дергая за темные пряди.
– Прости, – хрипит он, его рука тянет за волосы, – Дянься…
Се Лянь тут же протягивает ладонь, осторожно отнимая пальцы Хуа Чэна от лица.
– Сань Лан, все хорошо, – шепчет он, перехватывая другую руку, которая пытается выдернуть клочки темных волос.
Хуа Чэн снова перестал дышать, широко раскрыв глаз и беззвучно сотрясаясь, его пальцы в руках Се Ляня дрожат. Се Лянь знает, что ему не нужен воздух, и всё же он всё равно хотел, чтобы тот дышал, только если так для него не было бы спокойнее.
Се Лянь поглаживает большими пальцами по костяшкам Хуа Чэна, пытаясь успокоить. Его прикосновение нежное и легкое, он лишь на мгновение сжимает ладонь Хуа Чэна, прежде чем снова отпустить.
Его руки дергаются в хватке Се Ляня, как будто он хочет отстраниться, но не может заставить себя.
Хуа Чэн не смотрит на него, повторяя: «Прости». В голосе нет ни уверенности, ни теплоты, это не тот голос, к которому Се Лянь привык. Тихий, слабый и низкий – такие звуки обычно не ассоциируются у него с мужем.
– Моему Сань Лану не за что извиняться. – рука Се Ляня нежно очерчивает круг на тыльной стороне бледной ладони.
Хуа Чэн издает жалобный звук, его голова яростно трясется, словно никак не может согласиться с этими словами. Он тянет руки в попытке отодвинуться, но Се Лянь мягко усиливает хватку, давая понять, что не хочет, чтобы он отстранялся от него. Хуа Чэн мгновенно застывает на месте, словно статуя из превосходного нефрита.
– Этому недостойному есть о чем сожалеть, – произносит Хуа Чэн – Это уродливое существо должно ползать у ног своего бога и молить о прощении.
Губы Се Ляня приоткрываются, и каждое слово пронзает его сердце гораздо больнее любого меча. Слова произносятся шепотом со злобой, искренностью, и наполнены тем презрением, которое Хуа Чэн обычно приберегает для небес. Се Лянь сжимает его руки, что всё ещё находятся в его собственных.
– Я не желаю слышать таких слов о моем муже. – Се Лянь говорит твердо, но не менее мягко и по-доброму, – Мой возлюбленный не недостойный и не уродливый.
Хуа Чэн вздрагивает, как будто сами эти слова схватили его за плечи и встряхнули. Его схваченные пальцы сжимаются, но делают это не так сильно, как привык Се Лянь, словно тот боится, что руки Се Ляня разомкнутся, если он будет держаться слишком крепко.
– Этот — никчемный муж...
– Сань Лан! – Се Лянь немедленно перебивает, и когда Хуа Чэн застывает, смягчает свой голос, – Сань Лан – самый лучший муж, о котором только можно мечтать. Я когда-нибудь заставлял тебя чувствовать себя иначе?
Впервые Хуа Чэн поднимает на него широко раскрытый глаз.
– Никогда. Дянься никогда не смог бы заставить этого чувствовать что-либо, кроме блаженства быть рядом с ним.
Его преданность, высказанная так искренне, все еще оседает теплом в груди Се Ляня, все еще заставляет его лицо вспыхивать от радости.
– Тогда почему мой Сан Лан так жесток к себе? - тихо спрашивает он, хотя уже предполагает ответ. В ушах всё ещё отдается плач Хуа Чэна во сне, его мольбы о чем-то, чего он не смог понять. Губы Се Ляня плотно сжаты, и он старается не думать о причинах, по которым муж умолял его.
Хуа Чэн склоняет голову.
– Этот не хочет обременять Дянься. Ты, должно быть, устал.
Се Лянь хмурится, желая, чтобы Хуа Чэн снова посмотрел на него. Се Лянь протягивает руку и осторожно вытирает кровь со лба Хуа Чэна, не заботясь о том, что она оставит пятна на его белом рукаве.
– Мой Сань Лан никогда не был мне бременем. Как он может быть таким, когда этот гэгэ так сильно любит каждую его частичку? – произносит Се Лянь, наблюдая за тем, Хуа Чэн мрачно хмурится, сводя брови, словно слышит нечто чрезвычайно смущающее.
Се Лянь рассмеялся бы, будь обстоятельства лучше, но сейчас у него тяжело на сердце.
– Я хочу знать всё о своем муже, всё, чем он готов поделиться. – Се Лянь нежно проводит большим пальцем по щеке Хуа Чэна, и тот льнет к его ладони, как изголодавшийся. – Сань Лану не обязательно рассказывать это сегодня ночью, но я выслушаю всё, что он захочет сказать.
Сань Лан закрывает глаз, словно наслаждаясь этим прикосновением, как если бы боялся, что Се Лянь вот-вот его прервет. От этой мысли лицо Се Ляня вытягивается, и он намеренно не делает ни малейшего движения, чтобы отстраниться.
– Дянься так добр к этому.
– Мой Сань Лан этого заслуживает, – легко отвечает Се Лянь. Губы Хуа Чэна поджимаются, но он не начинает сразу спорить.
Хуа Чэн еще сильнее утыкается лицом в ладонь Се Ляня, словно пытается спрятаться в ней.
– Дянься такой теплый. – бормочет он, а Се Лянь все еще не чувствует и не слышит его дыхания.
Се Лянь хмыкнул, не уверенный в том, что Хуа Чэн собирается сказать дальше, но зная, что тот еще не закончил.
Хуа Чэн снова начал дрожать, и Се Лянь сжал руку, которая все еще крепко держала его ладонь.
– Хотел ли когда-нибудь Дянься, чтобы его муж был живым?
Се Лянь резко выдыхает.
Он молчит, его пальцы подергиваются на лице Хуа Чэна. Голос Хуа Чена тихий, и этот низкий тембр лишь для того, чтобы его было слышно только в пространстве между ними.
Се Лянь обдумывает ответ и, осознавая деликатность темы, отказывается говорить опрометчиво.
И, конечно, он хотел бы, чтобы Хуа Чэн не умирал, ни на войне, в которой ему не следовало участвовать, ни в таком юном возрасте, когда он ещё не смог по-настоящему пожить. Мысль о Хунхунэре, о юноше, которого пронзили мечом, или что он никогда не получит надлежащих похорон или прощания, заставляет его внутренности скручиваться, как будто его сейчас стошнит. Конечно, он хотел, чтобы Хуа Чэну не пришлось умирать.
Но он не может сожалеть о том, где они сейчас находятся. Они так много страдали, поодиночке и порознь, вместе и переплетенные, и всё же они оба оказались здесь. Женатые, любимые, любящие и обучающиеся, вместе как нечто, что могло бы стать единым целым.
Се Лянь забрал бы у Хуа Чэна каждую крупицу страданий, если бы мог.
Но в этом муже нет ничего такого, что он хотел бы изменить. Он – это всё, что ему нужно и чего он хочет, по правде говоря, всё, чего он мог бы пожелать. Он не может полностью избавить своего Сань Лана от страданий, но он с радостью будет рядом, чтобы перенести их вместе с ним.
Возможно, он не в состоянии вернуть своего мужа к жизни, но ему это и не нужно.
Се Лянь улыбается и начинает свой ответ.
– Я бы хотел, чтобы маленький Хун-эр не умер так жестоко. Жаль, что меня не было там, чтобы защитить его.
Глаз Хуа Чэна резко открывается, его свободная рука обхватывает запястья Се Ляня. Его прижатое к руке лицо все еще холодное, грудь неподвижна, а сердце холодно.
– Дянься уже однажды спас это отвратительное существо. Ему не стоило беспокоиться об этом снова. Этот преданный готов умереть миллион раз за Его Высочество.
Се Лянь чувствует, как его лоб морщится, а глаза щиплет, несмотря ни на что. Он знает, что Хуа Чэн, должно быть, думает, что он так успокаивает, что он всего лишь демонстрирует свою непоколебимую преданность падшему богу одним из своих многочисленных способов.
Но Се Лянь никогда не хочет слышать о смерти своего мужа, особенно из его уст. Эта мысль почти невыносима – знать, что Хуа Чэн позволил бы себе страдать вместо него. Возможно, ещё хуже то, что Хуа Чэн считает себя заслужившим это.
– Я бы никогда не попросил о таком Сань Лана, – хрипит Се Лянь.
Глаз Хуа Чэна расширяется от беспокойства, пальцы сжимаются на запястье Се Ляня.
– Я знаю. Его высочество слишком добр.
Се Лянь хмыкает, поглаживая большим пальцем повязку на глазу Сань Лана:
– Сань Лан заслуживает большей доброты. Этот извиняется за то, что обошелся с ним так грубо в прошлом.
Се Лянь до сих пор отчетливо помнит того солдата в черном, его улыбающуюся маску. Он помнит жестокие слова, слетевшие с губ, и как он отверг столь невообразимо преданного верующего. Как тот призрак был так жестоко разорван на части из-за низвергнутого бога, и Се Лянь веками носил эту вину с собой.
Он так и не смог поблагодарить его, заглянуть за эту маску, увидеть лицо того, кто был рядом с ним, когда Се Лянь отчаянно нуждался в доброте и дружеском участии.
Он плакал, когда понял, что Хуа Чэн был тем самым Умином, в тот год, когда Хуа Чэна не стало. Он закрыл лицо руками и прокрутил в голове все воспоминания о них, которые смог вычеркнуть из своей памяти, и почувствовал, как стыд и вина разъедают его изнутри.
И даже сейчас, когда этот безымянный призрак наконец предстал перед ним, Се Лянь все еще чувствует эту вину.
– Дянься никогда не был груб к этому. – Хуа Чэн качает головой, утыкается носом в ладонь Се Ляня.
– То, как я обошелся с тобой, было несправедливо, – хмурится Се Лянь. И теперь он действительно замечает, что Хуа Чэн не называет его гэгэ. Только Дянься, Его Высочество. Уголки его губ опускаются от этой мысли.
– Его Высочеству позволено обращаться с этим последователем так, как он сочтет нужным.
Се Лянь поджимает губы, и, возможно, это одна из вещей, которых он боится больше всего.
Он знает, что его муж старается, что он избавляется от вредных привычек, становится всё более уверенным в любви Се Ляня к нему. Хуа Чэн справляется так хорошо, и Се Лянь заметил его усилия. Но это не значит, что Хуа Чэн полностью избавился от мыслей, которые преследовали его более 800 лет.
Мыслей, что всё ещё заставляют его чувствовать себя так, будто он ниже Се Ляня, что они менее равны и в большей степени являются богом и последователем. Мыслей, которые заставляют Хуа Чэна чувствовать, что Се Лянь может обращаться с ним так, как он пожелает, и неважно насколько мерзко.
И этого Се Лянь иногда боится больше всего. Что Хуа Чэн не скажет ему, если он когда-нибудь переступит черту, если он когда-нибудь скажет или сделает что-то, что Хуа Чэну не понравится. Он не хочет причинять боль Хуа Чэну, но Се Лянь знает, что тот позволил бы ему.
Се Лянь сглатывает, глядя в открытый глаз Хуа Чэна.
– Я был жесток с тобой.
Прежде чем Хуа Чэн успевает возразить, Се Лянь проводит большим пальцем по его губе, безмолвно призывая его ничего не говорить. Хуа Чэн внезапно замирает, и его рот холодеет от прикосновения Се Ляня.
– И тебе позволено расстраиваться. Я хочу, чтобы ты был таким. Я хочу, чтобы ты опечалился и разозлился, и понял, что то, как я обошелся с тобой, было жестоко.
Хуа Чэн смотрит на него так, как будто Се Лянь говорит, что он находится присмерти и близок к тому, чтобы рассыпаться прямо на их покрывала. Но он, по крайней мере, молчит и слушает.
Се Лянь обхватывает ладонями лицо мужа и улыбается.
– Этот гэгэ не идеален. Я буду совершать ошибки и могу причинить тебе боль, и тебе позволено расстраиваться из-за меня. Я не хочу, чтобы ты слепо принимал любое мое отношение к тебе, это несправедливо для Сань Лана – принимать какой-то мусор.
Большим пальцем Се Лянь проводит под глазом Хуа Чэна, быстро вытирая влагу с его щеки. Он не акцентирует на этом внимание, зная, что это только поставит мужа в неловкое положение. Хуа Чэн прикусывает губу, снова опуская взгляд.
И затем его форма меняется прямо под руками Се Ляня. Се Лянь чувствует, как он превращается, смещаясь под его прикосновениями. Скулы смягчаются, лоб разглаживается, а глаза выглядят моложе.
Теперь в его ладонях маленькое личико, молодое и гладкое. Волосы ниспадают на худые плечи, более прямые и короткие, чем у истинного Хуа Чэна. Он слегка съеживается, и теперь кажется намного меньше ростом.
У Се Ляня перехватывает дыхание.
Даже если он никогда не видел его в лицо, он узнает эту форму.
– Умин? – тихо произносит он, нежно проводя пальцами по лицу Хуа Чэна, как будто это был прекрасный нефрит, который он боялся поцарапать. Его кожа прохладна на ощупь, гладкая и бледная под руками.
Хуа Чэн наклоняет голову, словно намеревается спрятать свое лицо, и Се Лянь мягко приподнимает его подбородок.
– Я хочу видеть своего мужа, – тихо говорит он. – Даже если сейчас он в другой форме.
Глаз Хуа Чэна закрывается, но на этот раз он не пытается отвернуться.
Се Лянь рассматривает его лицо, обнаруживая, что хочет запомнить эти черты.
Его взгляд скользит по резкой линии носа, нежному изгибу губ. Его не скрытый глаз тёмен – глубокий, клубящийся чёрный омут. Взгляд Се Ляня падает на повязку, всё ещё закрывающую его другой глаз, повязку, которую его возлюбленный до сих пор часто носит даже во сне.
Се Лянь заглядывал под неё всего несколько раз, и то только при тусклом освещении балдахина их кровати. Ему никогда не разрешалось протягивать руку и прикасаться, и Се Лянь никогда не просил об этом.
Его пальцы скользят по изгибу повязки, и Хуа Чэн вздрагивает.
– Я никогда раньше не видел этого лица, - тихо говорит Се Лянь.
Он помнит только вечно улыбающуюся маску, черную фигуру, плавающую в его мыслях вместо этого юного лица. Это похоже на истинную форму Хуа Чэна, но… меньше. У него тонкие, костлявые плечи, и они выглядят нежными, как птичье крыло. Се Лянь почти боится, что, если он дотронется, кости хрустнут от прикосновения.
Но нет… Хуа Чэна никогда не было так легко сломать. В этих птичьих костях есть сила, в этом мягком лице под ладонями Се Ляня. Несколько лет страданий в этом глазу, борьбы, боли и тоски. Но... есть ещё и преданность. Эта вездесущая преданность, которая, кажется, никогда не покинет его, сквозит в каждом взгляде, украшающем существование Се Ляня.
Она всегда здесь, даже когда на неё наслаиваются страх и тревога. Это заставляет Се Ляня почти бояться, но не Хуа Чэна, а того, как много Се Лянь значит для него. Се Лянь признаёт, что иногда может не обращать внимания на эти вещи, но теперь он понимает Хуа Чэна лучше.
Се Лянь знает, что на его шее в буквальном смысле висит нежизнь его мужа, теплая от его тепла и прижатая к груди.
– Для Его Высочества было бы позором смотреть на этот облик.
Эти слова - резкая пощечина, как бывает, когда Се Лянь окатывается ледяной водой.
– Это неправда, – тихо говорит Се Лянь, – Меня тревожило, что я никогда не видел этого лица.
Глаз Умина расширяется, темнеет и теряет фокус.
– Я хотел узнать лицо моего последнего и единственного верующего. – большой палец нежно касается кожи под открытым глазом. Веко Хуа Чэна дрогнуло, губы приоткрылись в тихом вздохе.
– Такой драгоценный и такой красивый – шепчет он и видит, как дрожит Хуа Чэн, наслаждаясь похвалой в равной мере с тем, как сильно ему неприятно это слышать. Такое чувство, что он не заслуживает того, чтобы это слышать.
Большой палец касается прикрытого глаза, зацепляясь ногтем за дорогую кожу повязки.
– Могу я это убрать? – спрашивает он тихим голосом, и другой глаз Хуа Чэна резко открывается, блаженное выражение быстро исчезает. Он пристально смотрит на Се Ляня, зрачок словно крошечная булавочная головка, и Се Лянь готов взять свои слова обратно…
– Да, – только говорит он, коротко и тихо.
Се Лянь смотрит на него, оценивая множество легких подергиваний, которые пробегают по бледному лицу Хуа Чэна, изменение выражения на его лице. Это лицо другое, но это всё ещё его муж, и Се Лянь приложил все усилия, чтобы прочитать его.
Рука медленно тянется к затылку Хуа Чэна и он развязывает там маленький узелок. Повязка бесшумно спадает с глаза, как нечто монументальное, но кажущееся таким простым. Хуа Чэн на мгновение закрывает оба глаза, Се Лянь обнимет его лицо нежными ладонями, пока он, наконец, не открывает их, и Се Лянь видит его правый глаз рубиново-красного цвета.
Он замечает вертикальный зрачок и то, что его радужка шире, чем у левого. Он словно плавает в луже крови, и дергается сильнее, чем другой, подобно быстрому взгляду хищника.
Его муж прекрасен.
Се Лянь улыбается, проводя большими пальцами по скулам Хуа Чэна.
– Мне нравится это лицо, – говорит он и видит, как поджимаются губы Хуа Чэна, чувствует, как дрожит его подбородок под ладонями, – тебе нечего стыдиться, мой Умин.
У Хуа Чэна перехватывает дыхание, грудь наполняется воздухом, который ему не нужен.
Се Лянь наклоняется вперед, его губы касаются правой брови, и когда его красный глаз закрывается, он целует веко.
– Красивый юноша, – шепчет он и Хуа Чен издает тихий звук, опасно близкий к хныканью.
– Дянься…
– Нет, не когда я с тобой. Не в нашей постели, – хмыкает Се Лянь.
Губы Умина приоткрываются, его глаза, большие и влажные, устремляются на лицо Се Ляня.
– Гэгэ, я... — его горло сжимается, как будто он понятия не имеет, что сказать.
Се Лянь улыбается, довольный тем, что его красноречивый муж потерял дар речи.
– Мой драгоценный Умин. – а затем он наклоняется вперед, ловя губы Хуа Чэна в нежном поцелуе.
– Никогда не сомневайся в том, что я люблю тебя, что ты самый важный человек в моей жизни. Я так и не поблагодарил тебя должным образом, не так, как ты того заслуживаешь. – он целует уголок рта Умина, его подбородок, скулу. – Ты так многого заслуживаешь.
И вот тогда его губ касается слеза, и Се Лянь отстраняется, чтобы увидеть Хуа Чэна в его истинном обличье, с длинными растрепанными волосами, раскинувшимися вокруг головы и плеч.
И он видит искореженную впадину правой глазницы, покрытую шрамами и пустую. Се Лянь смахивает слезы, наклоняясь вперёд, расчесывая пальцами волосы, когда их лбы соприкасаются.
– Всё в порядке. Ты в порядке. – затем он заключает своего мужа в объятия, чувствуя, как тот цепляется за него длинными пальцами, осторожничая со своими когтями и кожей Се Ляня. Его муж всегда такой заботливый. – Мой драгоценный Сань Лан.
— Мне жаль, мне так жаль... – Хуа Чэн не плачет, только дрожит и прижимается к нему.
– Нет, нет. Это ничего. Ты в безопасности, с нами всё в порядке. Тут не за что извиняться. –мягко успокаивает его Се Лянь.
Он держит его до тех пор, пока солнце не начинает подниматься, пробиваясь сквозь шелковые занавески и мягкий утренний свет сопровождается легкими звуками раннего пения птиц. И Хуа Чэн очень долго молчит, уткнувшись головой в грудь Се Ляня, даже когда его слезы медленно останавливаются. Но Се Лянь не возражает, только продолжает играть с густыми прядями волос Хуа Чэна, пропуская их сквозь пальцы.
И затем Хуа Чэн начинает шевелиться, его голова мягко соприкасается с головой Се Ляня, когда он садится. Его глаз смотрит вниз, но он все еще не попытался прикрыть изуродованные шрамом остатки другого.
– Спасибо, – шепчет он и Се Лянь улыбается, поворачиваясь так, чтобы поймать губы Хуа Чэна своими. Он целует его, мягко и тепло, застонав, когда Хуа Чэн с энтузиазмом отвечает.
– Я хочу, чтобы мой муж разделил со мной своё бремя, – шепчет Се Лянь, когда они отстраняются, и наблюдает, как Хуа Чэн хмурится, но кивает, наконец встречаясь с ним взглядом.
Се Лянь снова улыбается, и едва успевает сообразить, как Хуа Чэн подаётся вперед, опуская его на кровать.
– Сань Лан, – хихикает он. Се Лянь ругается без особого энтузиазма, чувствуя губы Хуа Чэна на своей шее.
Хуа Чэн только невинно хмыкает, поглядывая на него из-за завесы темных волос. Он до сих пор не потянулся за глазной повязкой, и видит, что Хуа Чэн знает, что он это заметил.
Се Лянь обхватывает ладонями его подбородок, целуя в покрытый шрамом лоб.
– Я люблю тебя, – шепчет он, словно хочет сохранить это признание и созданный ими драгоценный кокона тепла только для них двоих.
Хуа Чэн тихо выдыхает, даже когда ему это не нужно, и прижимается к ладони Се Ляня.
– Я тоже тебя люблю.
