всем телом твои черты, как безумное зеркало, повторяя

снег заметал токио, будто мука кафельные полы их общей кампусовской кухни, и у сугуру мёрзли ладони до окоченения, вечно холодные ладони становились ещё холоднее. мушки перед глазами собирались в радиоволны, а потом сугуру щёлкал своими холодными пальцами перед лицом так, что изо льда впервые в истории выбивалась искра, и сатору моргал, сглатывал и смотрел на него — с улыбкой, эти каникулы только с улыбкой. по вечерам, завершив практику (сущая мелочь: им двоим приходилось решать и не такое), в квартире, заметенной снегом по ручку двери, сугуру начинал готовить, и сатору каждый раз мешался, дурачился, измазывал свои щеки в муке, подъедал замороженные ягоды, пока сугуру, одетый в фартук и что-то мягкое, замешивал тесто, чистил ягоды, нагревал духовку. его выпечка всегда была немного горькой от гвоздики, и сатору каждый раз указывал на это, а сугуру — каждый раз говорил, что это сатору сбивает его настрой, еда впитывает эмоции, нельзя злиться, когда готовишь. за все три года их командировок он поднял голос на сатору только однажды — в самом конце. сатору закрывает глаза. двадцать четвёртого декабря он признался, как идиот провоцируя сугуру на спор. сугуру — волосы по плечам, бамбуковая палочка в пальцах, колено у груди, и у сатору сжималось сердце каждый раз, когда они оказывались так рядом, на расстоянии руки, и он мог видеть в чёрных глазах полумесяц зрачка, и, конечно, он тонул в них, потому что не было ни намёка на берег, ни шанса на спасение. сугуру улыбнулся ему. слабо поцеловаться? он поцеловал. ночью падали звëзды. сатору помнит это только потому что сугуру шепнул это ему на ухо перед тем, как невесомо поцеловать, а сатору стëк на пол, к его ногам, и пришлось его гладить по волосам, вечно взъерошенным, колючим, как иней, белым, как снег. он ничего не мог сказать, и сугуру не спрашивал. просто на узком балконе в самую светлую ночь того года оба стояли, наверное, понимая, но больше — догадываясь, что ничего не изменилось между ними, кроме названия. на первое свидание — официальное свидание, пришлось смотреть сугуру в лицо долгих десять минут, пока не выселился паяц, и получилось сказать нормально — сатору принёс лаванду, а сугуру остолбенел, побелел, и ещё с минуту молчал, держа в руках синие цветки, будто ребёнка. сатору не заметил. в тот момент — не обратил внимания. сатору закрывает глаза. не было момента, когда всё вдруг переломилось, даже тревожных звоночков он не помнит. сугуру просто ушёл от него, единственный, кто смог его бросить первым, даже не спрашивая разрешения. сатору не мог этого осознать, ещё несколько месяцев не мог. а потом была их годовщина. сатору — конечно — помнит, каким гиперфокусом резался снег вокруг, резал им обоим тела, так, что кровь разливалась рекой по этому городу, слепил даже ночью, и месяца не было видно, утонувшего в тесном небе. дома сатору разбил колени, но понял это только на следующий день, как и то, что просидел, согнувшись, прижавшись лбом к полу, добрых двенадцать часов. сёко спрашивала: вы с ним спали? она их лучшая подруга, смежная комната, физиологические подробности лекций по медицине. вы с ним спали, сатору? у сатору голова рассыпалась во все три измерения, падающие звëзды попадали ровно в него, оставляя рваные кратеры, идеальный образец для трипофоба. спали? он не помнит, чтобы закрывал глаза хоть на час, потому что темнота слишком была похожа на его глаза. прокляни меня напоследок. сугуру улыбается: шут, ты никогда не говорил прямо. может быть, в этом проблема, сатору? ты никогда не говоришь прямо, как тебе дороги эти люди. — умрёшь со мной? — как-то спросил сугуру после лекции по технике безопасности, весна, самое начало последнего года обучения. сатору играется. мы короли мира, сугуру, ваше королевское высочество, если умирает один король, кто-то должен править династией, а? сейчас бы всё отдал, чтобы сказать: в ту же секунду. и ещё раз произнести имя: сугуру.