Морфий

      Адриан никогда не смотрел на неё, как на Кагами сейчас. Он мягко касается чужой бледной щеки и смахивает слой мороженого, а на его тонких губах появляется улыбка. Самая прекрасная из всех, что Маринэтт видела, но, к сожалению, она предназначена далеко не ей. Глаза начинает жечь от выступивших слёз, что норовят выскользнуть и скатиться по щеке. Что может быть ужаснее, чем понимание, что твоё сердце разбито и валяется теперь где-то на дорогах Парижа, разлетаясь на ветру жалкими остатками?              Маринэтт отворачивается, не желая добивать себя и, опустив голову, направляется к Луке, который сразу интересуется, всё ли с ней в порядке. Она отвечает, что всё нормально, а у самой горло стягивается спазмами и ноет хуже воспалённой от боли сердечной мышцы. Слёзы удаётся сдержать на «отлично», пока все её друзья не начинают потихоньку расходиться по домам, а небо рубцуется тьмой, как и глубокая рана Дюпен-Чен за очерками разбитых рёбер.              Теперь всё внутри неё разбито и уничтожено.              А ведь несколько часов назад девушка хотела спокойно отпустить Адриана из своего сердца, мыслей, убрать все плакаты из комнаты и поменять течение в другую сторону.              В сторону Луки.              Но боль так остро переплётывает всё её нутро, что мысли об этом парне-гитаристе с крашенными в синий цвет волосами отходят на самый последний план. В голове лишь один Адриан и Кагами. Теперь они пара, и Маринэтт впору бы уже смириться с этим, но когда кого-то любишь до такой степени, что становишься полной размазнёй — полной противоположностью другой личности, что просыпается в ней, когда акума вновь вселяется в мирных жителей — то ты не можешь вот так просто взять и, словно по щелчку пальцев, разлюбить его.              По возвращению домой, Маринэтт отмахивается от родителей, что у неё всё отлично — просто устала и плетётся в свою комнату. И как только люк закрывается, рыдания, как удав затягиваются на её шее и начинают душить. Тикки, взволнованная таким состоянием хозяйки, пытается утешить, гладит её по иссиня-чёрным волосам и сама пытается не повесить нос от атмосферы, что засела в комнате и никак не может отпустить.              Слёзы скатываются по носу, а затем по вискам, и подушка благополучно всасывает в себя всю эту боль, что чувствуется через солоноватую текстуру капель, которые не перестают выскальзывать из под закрытых век.              — Маринэтт, ты же знала на что идёшь, когда устраивала им свидания, — тихо бормочет Тикки возле её уха.              Всхлип. Слёз стало больше. Сердце не затягивается нитками, а совсем наоборот — разрывается в клочья, превращаясь в фарш.              — Это было всего один раз, Тикки!              Маринэтт ударяет сжатым кулаком по подушке и принимает новую порцию рыданий, прикусывая указательный палец, чтобы её скулёж не был громким, чтобы родители ничего не заподозрили. На коже остаются впадины глубиной практически до самых костей. Лучше физическая боль. Лучше откусить себе палец, чем страдать из-за безответной любви.              На следующий день практически ничего не меняется. Обыденность крошит её больше. На её щеках буквально заледенел слой, выстроенный из слёз, поэтому тональный крем приходит ей в помощь. Дюпен-Чен сквозь свежие слёзы, струящиеся по щекам замазывает фиолетовые разводы под глазами и скрывает солёную корку на совсем неживых щеках.              В школе никто не замечает её поникшего и странного состояния, кроме Альи, которая тут же принимается тревожится за подругу и доставать с глупыми вопросами на подобии: «что с тобой?», «это всё из-за Адриана?»              Как проницательно! Просто браво!              На лице Маринэтт нет ни единой эмоции — лишь одно безразличие. Только внутри всё совсем иначе. Кажется, что всё сгнивает и покрывается язвой. Каждая клеточка её умирает медленно и мучительно.              Она уроками на пролёт буравит макушку Адриана и ощущает, как жалобно начинает трястись нижняя губа и ладони, покрывающиеся липким потом. Ей больше не нужно думать о нём, представлять, как в будущем у них будет трое детей и хомяк, а также большой дом, в котором они будут жить долго и счастливо. Но только это «долго и счастливо» сгорает с последними осколками её разбитого на брезги сердца.              Возможно, Агрест примет решение жениться на Кагами, и пара пригласит Маринэтт на свадьбу. Только вот она не придёт. Струсит. Сбежит в другую страну и больше никогда не будет вспоминать имя Адриан Агрест. Потому что оно до смертоносности проклятое для неё.              Со временем, эта боль становится тупой, и Маринэтт не обращает на неё внимания. Она всё также спасает Париж вместе с Котом Нуаром и радуется тому, что Адриан перестал как-либо действовать ей на нервы своими «переживаниями», ведь она его самая близкая подруга. Иначе и быть не может. В конце концов, на неё свалилось новое бремя — охранять все талисманы и держать в своей комнате чересчур громких квами, которые порой доводили её до точки кипения. Поэтому всё, что связано с романтикой и любовью, Маринэтт перечеркнула несколько раз в своих планах на ближайшее время.              Непременно, ещё и Лука, которого девушка ни в коем случае не хочет обидеть. У него к ней есть чувства — у неё же нет. И в этом вся проблема. Этот круг адской боли продолжается уже несколько месяцев, и Маринэтт понятия не имеет, что ей делать дальше. Она не может никого любить, потому что у неё есть полно тайн. С Лукой же они просто решили остаться друзьями, что облегчило Дюпен-Чен душу.              Если от неё, конечно, хоть что-то осталось после того, как она увидела, насколько счастлив с Кагами был Адриан.              — Эх, ты совсем раскисла, — вздыхает Алья на обеденном перерыве, наблюдая, как Маринэтт уже десять минут ковыряет пластиковой вилкой свой салат.              Рядом с ними сидят Нино и Адриан, которые тоже в недоумении от подобного поведения девушки в последнее время.              — Я в последнее время часто засиживаюсь с эскизами до утра, — в очередной раз врёт Маринэтт, подперев голову кулаком и с усилием воли впихивает в себя еду.              — Ты становишься похожа на Нино, — незлобно возмущается Сезер, искоса поглядывая на своего парня.              Нино тут же переводит взгляд на Алию и смотрит вопросительно.              — Откуда ты знаешь, что я по ночам не сплю? — с подозрением спрашивает парень и слегка склоняет к ней голову, сузив глаза. — Ты что, следишь за мной?              — Нет, это Крис рассказал мне, что ты играешь в компьютер до самого утра, и иногда будишь весь дом, когда проигрываешь, — также сузив глаза, как и Лейф, отвечает девушка, с каждым словом понижая тон.              А это значит, что его брат рассказывает ей абсолютно всё…              — Ага! Вот я вас и поймал! — резко выпаливает Нино и некоторые удивлённо поворачиваются в их сторону. — Так и знал, что он тебе всё сливает!              Не смотря на всю эту тираду, Нино любит своего младшего брата и у них достаточно хорошие отношения, если не считать тот факт, что Крис является «тайным агентом» Альи.              — Мда уж, — фыркает Маринэтт, наконец доедая свой несчастный салат, который кажется ей совершенно безвкусным.              Адриан продолжает сидеть молча и как Дюпен-Чен слушать диалог Альи и Нино. Маринэтт чувствует, что с ним сегодня что-то не то, как и с ней, поэтому решает полностью делать вид, будто её не интересует это.              Как только пластиковая тарелка оказывается пуста, Маринэтт встаёт с места и уже собирается покинуть друзей, но её осторожно хватают за запястье, удерживая. Девушка от удивления округляет глаза и поворачивается к Агресту, который всматривается в её сине-голубые, как кончик огонька глаза и словно пытается что-то вычитать в них, не говоря при этом ни слова.              — Может поговорим? — сдавленно поддаёт голос Адриан, не отпуская её тонкого запястья из своей хватки.              Фарфоровая бледность на её щеках варьируется в земляничный оттенок. Собственно, Маринэтт сама пахнет земляникой и, скорее всего, по этой причине у парня произошла такая ассоциация.              — Д…да, кон…нечно, — заикается Дюпен-Чен, нервно улыбаясь.              Алья незаметно хлопает ладонью себе по лбу, понимая, что подруга снова включила режим «мямлезавра».              — Она безнадёжна, — шепчет Сезер своему парню. — Девочка моя, — уже громче говорит она, обращаясь к Маринэтт, — ты не забыла, что сегодня нас ждёт очень важное дело после уроков?              Адриан так и не отпускает её запястья с выпирающими косточками, от чего Маринэтт ещё больше заплёскивается краской и щёки буквально горят от эмоций, что бушуют внутри неё от этого незначительного прикосновения.              Чёрт, конечно, ей нужно идти после уроков с Альей домой и разбираться со своей новой силой, узнать как она работает.              — Ничего, мы можем поговорить после этого урока, — оптимистично и с добродушной улыбкой отзывается Адриан и наконец выпускает её запястье из своей хватки.              Маринэтт смотрит на Алью, которая незаметно кивает ей, давая знак, чтобы она соглашалась.              — Да, конечно, А…Адриан, — продолжая нервно лыбиться, лепечет девушка и начинает медленно отходить к Алье, но спотыкается об подножку, которую подруга специально подставила Маринэтт и, взвизгнув, осознаёт, что падает.              Но…              Чужие руки не дают. Агрест молниеносно срывается с места и хватает её, обвиваясь руками вокруг туловища. Из дыхания придерживаются одного баланса — они дышат слишком тяжело и порывисто, глядя друг другу в глаза с изумлением. Маринэтт проклинает подругу не самыми хорошими словами у себя в мыслях и его лицо случайно оказывается в пару миллиметров от её. Его изумрудные глаза буравят её и кажется, что бабочки бьются друг об друга внутри неё, ощущая, как все органы болят и специально садятся на них, вероятно, пытаясь унять эту «болезнь», но больше всего они зацикливаются именно на сердце — в этой никчёмной мышце, что больше напоминает смесь чего-то неприятного.              Адриан выпрямляется вместе с ошеломлённой девушкой и сжимает её узкие плечи, взглядываясь в васильковые глаза, что плескаются блеском в сию секунду, как будто проверяет всё ли с ней в порядке.              — Будь осторожней, — советует он в тысячный раз за всё это время, пока они дружат.              — Да, Маринэтт, будь осторожней, а то вдруг твой «друг», — показывая в воздухе кавычки, передразнивает Алья Адриана, но он словно не замечает этого, как и всегда, — в следующий раз не успеет поймать тебя.              В горле пересыхает от удушья и раздражимости. Маринэтт посылает подруге самый убийственный взгляд и вновь поворачивается к своему «спасителю», натягиваю на губы невинную улыбку.              — Тогда встретимся после этого урока? — уточняет девушка.              — Да, мне нужно будет посоветоваться с тобой, — его голос совсем вялый и хриплый, словно что-то очень расстроило его.              И Маринэтт остаётся только гадать что именно, сидя на уроке в раздумьях и закусывая кончик ручки — дурная привычка.       

***

      Оказывается, что они с Кагами расстались ещё несколько дней назад и от этой новости оставшиеся куски сердца грохнулись в пятки. Маринэтт винила во всём себя по какой-то несуществующей причине. Ей не было радостно, когда Адриан прямо в её лицо заявил, что пришла кончина их отношений с Кагами. А потом ещё и вопросы: «что мне делать?», «Как считаешь, может лучше забыть её?».              И единственное, что она запомнила — отрывистый кусок их диалога, который на самом деле был монологом Агреста.              «Говоря честно, я её никогда не любил как девушку, только как подругу».              После этих слов, Маринэтт ходит до конца учебного дня мрачная и едва обращает внимания на Алью, что просит прощения за подножку с привычно-хитрым выражением лица, отнекиваясь тем, что хотела, чтобы Адриан наконец поцеловал её — пускай и случайно. Дюпен-Чен прощает её, как и обычно, потому что понимает, что Алья хочет как лучше и она не хочет, чтобы Маринэтт и дальше продолжала ходить с кислой миной, страдая по блондинистому мальчику с прекрасными изумрудами в радужках.              — Почему я чувствую вину за то, что они расстались? — уже по возвращению домой, спрашивает Маринэтт, кажется, у самой себя, а не у Альи, что зарылась головой в книгу про древнюю магию.              Сезер тут же перекидывает свой хмурый взгляд на подругу и щипает себя за переносицу, мысленно умоляя богов, чтобы они помогли ей.              — Послушай, здесь твоей вины нет, — сдержанно произносит Алья, сжимая пальцы на твёрдом переплёте книги.              — Я всё равно должна поддержать Кагами, — упорно решает Дюпен-Чен и встаёт с кушетки, чувствуя головокружение и как кровь приливает к голове, создавая ощущение тяжести. — Кроме меня у неё нет друзей.              Она изо всех сил старается делать вид, что её тело не покачивается в разные стороны от неожиданного упадка давления и держится за уголок рабочего стола, пытаясь выравнять дыхание.              — Ты же справишься здесь без меня? — с надеждой спрашивает Маринэтт, поглядывая на квами, которые были сосредоточены совершенно на другом.              — Конечно, я прирождённая нянька, — улыбается Сезер.              Дюпен-Чен заваливается на подругу с обнимашками, а затем с фальшиво-радостным настроением идёт поддерживать Кагами, игнорируя Тикки, что тихо бормочет ей из сумки о том, что она сделает только хуже, если снова решит свести Цуруги с Адрианом.       

***

      Вечером все решают собраться у Луки и Джулеки по случаю новой песни группы «Кошечки». В том числе и Адриан с Кагами, которую Маринэтт еле уговорила придти сюда.              На Париж опускается ночь, Эйфелева башня светится огнями, а Сена блестит в бликах огромной луны, нависшей над небом. Маринэтт довольствуется спокойствием, облокотившись локтями о перила палубы, и внимательно слушает Алью, или же только делая вид, что слушает, ведь все её мысли сосредоточены на расставании Кагами и Адриана. Почему-то так хочется воссоединить их, но девушка знает, что ей будет ещё больнее, если это произойдёт вновь.              — Если ты и дальше будешь вешать нос, девочка, я сброшу тебя за палубу и ты будешь вешать нос в обнимку с рыбами, — лениво протягивает Алья, всё-таки замечая, что что-то не так.              Маринэтт закатывает глаза на это, продолжая беспрерывно таращиться на воду.              — Как по-дружески, — бесцветно вздыхает она и переводит практически неморгающий взгляд на подругу. — Я чувствую себя потерянной, я не знаю, что мне делать, Алья.              Отчаяние омывает ей кости и синие трубки вен. Дыхание сковывает нечто похуже, и Дюпен-Чен хорошо понимает, что это — желание заплакать. Но она сдерживается. Будет сдерживаться до последнего. До возвращения домой. И только одна Тикки будет знать, что она совершенно сломлена и подавлена под натиском собственных тайн и неразделённой любви.              — Например, перестать думать сама-знаешь-о-чём, хотя бы на один вечер и наконец обратить внимание на сцену, — с ехидностью пропевает слова Сезер, прикладывая ладони на бледные впалые щёки подруги и поворачивает её голову к сцене.              Ей хочется рвать волосы клочками, кричать на всю улицу, чтобы вода вибрировала, а в горле всё воспалилось до характерной красноты и потери голоса. Адриан Агрест — собственной, чёрт возьми, персоной, стоит на сцене и выжидает подходящего момента. У Маринэтт чуть ли челюсть не отвисает, когда их взгляды магнитятся и парень загадочно улыбается ей, зарываясь пятернёй в свои пшеничные волосы и поворачивается к Луке, многозначительно кивая.              Что происходит…?              Ноги Маринэтт ведут её к сцене так, будто имеют собственную волю и она поддаётся им, не раздумывая ни о чём, как зачарованная. Из этого пространства её вытягивают чужие касания. Алья дотрагивается до её предплечья и окольцовывает своими тонкими пальцами, стискивая, наверняка делая это на случай, если Дюпен-Чен решит трусливо сбежать. Слева от неё встаёт Кагами и, сложив руки на груди, улыбается точно также, как и Сезер — коварно, с лукавостью.              И тогда уже осознание бьёт её под дых.              Всё так и было задумано.              Они все сговорились… Но только почему?              Маринэтт приоткрывает рот, хотя уже что-то вымолвить, но Адриан приближается к микрофону и начинает свою речь:              — Прошло уже столько времени с тех пор, как я познакомился с самой прекрасной девушкой на свете, — кажется, что его слышит вся улица, но никто не обращает на это внимания, находясь в состоянии аффекта от всего происходящего. Особенно Маринэтт, — и я никак не мог признаться ей, что люблю её далеко не как подругу, поэтому, Маринэтт… Эта песня для тебя.              Акума тебя дери…              Она совсем не ожидала этого. Она ожидала, что Агрест будет просить прощения у Кагами, но что-то дало осечку и он… написал ей песню. Действительно написал! Боже, это просто какой-то сон! И даже если Маринэтт очнётся сейчас, то ничего не будет. Абсолютно ничего: ни Адриана, начинающего петь, ни баржи, на котором живут Джулека и Лука. Ничего из этого не будет, потому что девушка окажется в своей постели, разбуженной разгневанной Тикки, потому что её хозяйка как обычно опаздывает в колледж.              — Ты знала? — спрашивает Маринэтт у Кагами и та хмыкает слишком тихо, что её даже не слышно.              — Конечно знала, а ты думаешь почему мы расстались? — отвечает Цуруги всё с той же ухмылочкой на губах и вновь смотрит на сцену, внимательно слушая как прекрасно поёт Адриан.              Глаза Маринэтт светятся в струнах разноцветных бликов прожекторов, а на щеках наслаивается твёрдый румянец. Вокруг всё словно окружается паром и девушка не замечает никого возле себя. Она двигается вперёд, приближаясь к сцене и выдаёт своё внутреннее состояние, не стесняясь. Солёные дорожки точат ей щёки, которые и без того налились кровью и потеряли свою былую бледность.              Она счастлива, но только наполовину. Она давится несправедливостью и собственными слезами, когда Адриан глядит на неё с такой необыкновенной нежностью, а его голос наполнен волшебством, окутывающей волной всю улицу.              Так не должно быть.              Нет.              Ноты захватывают её, как и слова, что срываются с тонких губ парня. Маринэтт тонет в этом, как будто Алья всё-таки кинула её в Сену. А ведь она всегда отлично плавала, но сейчас… Её смыкают водорослями и сплошной тиной. Тянут на дно. Воздуха нет, как и надежды на то, что всё наладиться. Слова не срываются с уст, застревают в голосовых складках, хотя хочется закричать, сказать, чтобы он остановился и перестал пытать её признанием в любви, которое Дюпен-Чен ждала слишком долго.              Неужели… уже поздно? Девушка судорожно вздыхает, сжимая кулаки до терпимой боли и уголок губы приподнимается, всё-таки подчиняясь порыву глупо улыбнуться. Адская смесь идиотизма, что Маринэтт часто демонстрировала перед Агрестом, потому что по-другому не могла. Потому что она не может быть как Леди баг, не может показать, что внутри неё живёт храбрая героиня, каждый день спасающая Париж.              Песня заканчивается незаметно, но она была настолько искренняя и наполнена истинной любовью, что парень ощущает к этой прекрасной девушке…              Может не всё так и плохо?              Адриан отодвигает крепление для микрофона и за один шаг приближается к ошеломлённой Маринэтт.              Его руки захватывают её и несильно сжимают, передавая всё своё тепло. Он улыбается ей, смотря как на Кагами тогда — только более искренне и с любовью.              Он, блин, влюблён в неё так сильно, как не был влюблён даже в саму Леди баг.              — Ты мне очень дорога, — признаётся Адриан, хотя уже выразил это в своей песне, которую писал неделю и не спал ночами, тратя все силы и, подбирая правильные слова, чтобы не обломаться перед ней. — Я люблю тебя, какой бы ты не была, Маринэтт.              — Ну наконец-то, мой цыплёнок созрел, — слышится голос Нино, который показательно вытирает воображаемую слезу и делает трогательное выражение лица.              Алья еле подавляет смешок и локтём бьёт своего парня в живот, намекая, чтобы тот затянул рот.              Возможно, это ошибка… Возможно, она не должна… Но Маринэтт отторгается от его тела, которое было прижато к ней плотную, согревая. Ей больно вот так легко держать его за руки на глазах у Кагами, хоть они и расстались, больше не чувствуя друг к другу буквально ничего, кроме дружеской симпатии. Дюпен-Чен убегает, ничего не говоря, не отвечая ничего на его чувства.              — Маринэтт!              Адриан истошно кричит её имя вслед, практически бежит, но Алья останавливает его.              — Что я сделал не так?! — безнадёжно, в повышенных тонах, прямо перед лицом Сезер.              — Ты разбил ей сердце, олух, вот что ты сделал, — холодно выдаёт девушка, склоняя голову влево и внимательно прослеживает за его эмоциями.              — Иди к ней, — говорит Кагами, подойдя к нему и кладёт ладонь на его плечо, — в конце концов, ты всегда любил её не как подругу, верно?              Адриан осознаёт в чём дело и кивает Цуруги, опустив голову.              — Если у неё разбито сердце, то ты ещё можешь ей помочь. Лучше поздно, чем никогда.              Он уже не понимает, кто ему это сказал, но парень на удивление уверенно направляется в каюту, где пряталась Маринэтт.       

***

      На кухне у Куффенов темно и это только нагнетает атмосферу. Остро колет в рёбрах, как и в глазах от такой ноющей тьмы. Спина девушки подрагивает от тихих рыданий. Боже, что она сделала? Зачем убежала? Только всё испортила! Маринэтт кладёт руки на стол и прячет в них своё зарёванное лицо, пока Тикки трепещет вокруг неё, поглаживая по голове.              Наверняка, щёки почернели от потёкшей туши, а душа словно наполнилась свинцом. Ей больно от того, что она не может сейчас быть с Адрианом, потому что эти вечные тайны губят её.              Девушка не хочет, чтобы они начали губить и его.              Нет, Маринэтт твёрдо принимает решение отвергать от себя Агреста всеми силами. Нельзя позволить ему сблизиться с ней. Как и Коту Нуару. Это их убьёт окончательно, если Монарх случайно вычислит их личности.              Дюпен-Чен слышит тихие шаги позади, но не поднимает голову, чтобы не напугать человека своим внешним видом. Потому что выглядит она, мягко говоря, жалко. Болезненно. Практически ущербно.              Хлоя бы обязательно рассмеялась сейчас над ней, сказав, что выглядит Маринэтт совершенно нелепо, как и всегда.              Тикки молниеносно прячется в сумочку, чтобы вошедший её не заметил.              — Прости меня, — раздаётся голос Адриана прямо над ухом, и девушка наконец поднимает голову.              Её чёлка спадает на лицо, и парень аккуратно поправляет её. Он сидит перед ней на коленях, смотря виновато, потому что теперь знает, что с ней произошло и почему Маринэтт так странно вела себя в последние дни.              — Здесь нет твоей вины, ты же не знал о моих чувствах, — всхлипнув, проговаривает она.              — Но я должен был догадаться, — возражает Адриан, до сих пор чувствуя себя самым виноватым. — Я самый настоящий идиот, потому что не заметил всех твоих намёков.              Он снова берёт её ладони в свои и опускает взгляд, рассматривая их с особым интересом, как будто никогда прежде не замечал насколько Маринэтт была особенной и хрупкой. Его прохладные губы прикасаются к костяшкам и передают невесомый поцелуй, словно ему нельзя контактировать с её белёсой кожей ни в коем случае, словно её кожа была раскалённой сталью, об которую Агрест мог пораниться.              — Я понимаю, какого это, когда тебе разбивают сердце, принцесса, — хрипло молвит парень, отстраняясь от её рук и вновь всматривается сквозь кромешную темноту в её заплаканные глаза.              Принцесса…?              Почему…              Почему…              …это так знакомо?              — Как ты меня назвал? — шепчет вопросительно, чувствуя, как слёзы внезапно перестают скатываться по щекам и высыхают.              Адриан стесняет зубы до скрежета, что отдаётся неприятной вибрацией и спазмами в челюсти. Конечно, он уже по инерции назвал её принцессой, потому что Кот Нуар делал это постоянно, когда скитался по крышам Парижа и заявлялся к ней нежданным гостем.              — Нет, нет, нет, — в бреду бормочет Маринэтт, отодвигаясь от него, — это не можешь быть ты…              — Я не понимаю тебя, — или скорее просто делает вид.              Главное — включить своё актёрское мастерство, как и всегда, чтобы никто не понял, что у него есть альтер-эго.              — Ты никогда так меня не называл, — она медленно выговаривает слова в неверии.              — А что тут такого? — усмехается Адриан, не зная как реагировать на это и как ему поступать дальше, потому что его практически вычислили с поличным. — Многие парни ласково называют своих любимых девушек.              — Меня так называет только один человек, — прищурившись, отчеканивает Маринэтт.              Леди баг его убьёт.              — И кто же?              Сам себе хуже делает — придурок.              — Кот Нуар…              — А я говорил, пацан, что тебя вычислят такими темпами, — говорит кто-то ехидным голосом из кармана его рубашки.              И вылетает маленький кот по имени Плагг, который хихикает над своим хозяином.              — Чёрт, Плагг, зачем… — недоговорив, Агрест прикладывает ладонь к своему лбу и смотрит на свои колени, чувствуя как начинают полыхать щёки.              — Чтобы увереннее был, а не мямлил, — зевнув, откликается квами, положив лапки себе за голову и принимает лежачее положение в воздухе.              Может Плагг прав…              Адриан поднимает голову, смотря на девушку исподлобья, а она еле сдерживает удивлённый вздох, потому что на неё сейчас смотрит Кот Нуар. Тот самый наглый котяра с самооценкой, как у греческого бога Нарцисса.              — Ты же никому не расскажешь, кто я такой? — тихим голосом спрашивает Агрест.              Маринэтт лишь отрицательно мотает головой и наклоняется к нему ближе.              — Но ты же должен был держать это в секрете! — на выдохе восклицает она и сжимает кулаки.              — Я тебе доверяю, Маринэтт, — касаясь её щеки, заверяет Адриан. — Ты очень хороший и надёжный человек и я не думаю, что мне бы удалось долго скрывать это от тебя, если бы мы… если бы… — он осекается, тяжело выдохнув спёртый воздух и сглатывает густую слюну, что скопилась в ротовой полости, — если бы мы были с тобой вместе, как пара.              Его касания на её коже мягкие, осторожные. Маринэтт не может устоять перед ними, она ждала их столько месяцев и теперь… Что не так? Она с горечью смотрит на него и чувствует, как слёзы снова скапливаются в её глазах.              — Я… я должна тоже кое в чём тебе признаться, — набрав достаточно моральных сил, произносит девушка и шёпотом добавляет, — Тикки, прости меня…              Она открывает свою сумочку и оттуда вылетает красная квами, которая тут же начинает таращиться на свою хозяйку с серьёзным видом.              — Зачем вы это сделали? — обращается Тикки к ним двоим, подлетая к спящему Плаггу. — Маринэтт, ты же обещала.              — Не вини её, это я виноват, — изрекает парень, защищая Дюпен-Чен. — Мне не нужно было по привычке называть её принцессой.              — Да, это он виноват, — в полудрёме бубнит Плагг и облокачивается на хмурую Тикки, которая тут же его отодвинула от себя и потащила в другую комнату, чтобы молодые люди могли поговорить наедине.              Адриан встаёт с затёкших колен, пододвигает табуретку и садиться напротив Маринэтт, обхватывая её талию руками и, пододвигая её ближе к себе с Нуаровской ухмылкой на тонких губах. Она не возмущается, не пытается отстраниться, а только тяжело дышит ему в щёку и молчит, как будто язык проглотила.              — Теперь всё встало на свои места, Маринэтт, — шепчет он ей в ухо и мурашки ворохом окутывают её кожу.              Его голос как морфий для её боли. Как клей для разбитого сердца. Он успокаивает её и вылечивает. И девушка наконец улыбается, оставляя на его щеке поцелуй. А парень смахивает слой размазанной туши, пачкая пальцы.              Нужно забрать квами, пока их кто-то не заметил, и вернуться обратно к друзьям.