Вышел месяц из тумана

Одет знала, что родилась в не совсем обычной семье. Но в чем была эта самая «необычность» понять не удавалось долго. Сама она не чувствовала себя как-то странно. А смотрели на нее все именно так — будто она носила штаны на голове, а кеды обвязывала шнурками вокруг тонкой шеи. Будто никто до конца не мог поверить в ее присутствие. Недоразумение. Так окрестил ее Сашка из параллельного класса. Он облил ее газировкой на остановке. Тот ждал автобус, а она проходила мимо. На улице цвел май, солнце окрасило все оттенками розового персика. На фасадах домов, белых пустых кирпичах, танцевали узоры деревьев. Лиловые. Одет думала о них, поправляла алую сумку завязанную бантом на плече. Такое хотелось нарисовать, жаль, что всю эту красоту нельзя спрятать в карман, она просто не поместится. Та разрывала сердце на маленькие кусочки-цветочки. Как ворох тонкой бумаги для подарков. Весь мир и был для нее подарком, красивым леденцом в витрине, можно любоваться сколько угодно — никогда не надоест. А потом раздалось шипение. Звонкое, почти у самого уха. — Черт! Я тебя облил, сейчас, подожди, у меня где-то в рюкзаке салфетки есть, — незнакомый мальчик зачесал назад ворох золотых волос, снял рюкзак, поставил наполовину пустую банку рядом с туфлями и тщетно пытался найти салфетки. Он нервничал, был похож на копье — тонкий, будто написан пером и тушью медной. Одет ни слова не говоря опустила руку в сумку и достала пачку салфеток. Провела по щеке и увидела апельсиновый развод. Будто бензиновые узоры в луже, переливчатые и отчего-то красивые. Почти блестящие. Сашка долго не замечал, что салфетки уже не нужны, что напрасно он пытается отыскать их в своем Бермудском треугольнике. В ход уже пошли тетради и учебники, те лежали рядом с банкой газировки. Неряшливые, исписанные с двух сторон: те топорщились волнами, только посередине оставаясь ровными и белыми. Пенал отсутствовал, зато на тротуаре появилась гора карандашей и ручек самых разных. Где-то поодаль лежал альбом. Любопытно. Одет стало любопытно и завидно. Неужели он умеет рисовать? Рука сама без спроса потянулась к блокноту. Что рисунки как дневниковые записи, как письма, как мысли, она знала. Что такое без разрешения смотреть невозможно — тоже. Но желание было сильнее. В тайне она надеялась найти там каракули в виде машинок, роботов, многоэтажных домов. В общем, все то, что мальчишки рисуют, когда «надо». Может, он шел с урока изо, там хочешь ни хочешь, а минимальное усилие приложить требуется. Вот он и приложил — взял все необходимое. Карандаши, фломастеры, ручки. Одет увидела даже блестящие, они вкусно пахли и переливались металлическим блеском. В альбоме оказались зарисовки деревьев, облаков, кошек, собак, цветов, магазинов. Там оказалась целая жизнь. Коробки конфет, плюшевые мишки, горшки с рассадой, чужие незнакомые балконы. Мир, внутренний внешний, звенящий реальный, будто еще чуть-чуть и можно рукой достать. На бумаге царил идеальный порядок контрастом отбивающий ритм с неприличным беспорядком повседневности: учебники, тетради, листы бумаги, резинки для волос, скрепки, книги. Как он не развалился под весом этого хаоса… Одет внимательно перевела взгляд от листа с рыжей кошкой на мальчика: они были почти одного роста, высокий, худой. Наверное, даже весят они одинаково. Он казался почти хрупким, таких дразнят в сущности за то, что обычно танцуют, а не дерутся и без усилий влюбляют в себя девочек. Может он и занимается танцами, длинная челка все время лезла в глаза: большие и темные, блестящие от переизбытка жизни. Тот ей понравился как вещь по-размеру, как кто-то из прошлого, как родной человек. Понравился его мир, хоть ее туда пока и не пригласили. Она сама заглянула, без разрешения и стука. — Прости, кажется у меня их больше нет, — он наконец сдался, выудил взгляд из рюкзака и посмотрел на нее удивленно. — А как ты…? Одет помахала салфеткой-улыбкой. — Ааа, понятно. У девчонок всегда в сумках есть такие штуки. Лаки для ногтей, если стрелка на колготках появится, пилочка для ногтей, если ноготь сломается, булавка, если пуговица оторвется. — Влажные салфетки, если кто-то в среду вечером решит открыть рядом с тобой газировку, — Одет улыбнулась лукаво, сузив уголки глаз. — Да, — он улыбнулся в ответ, — прости, я не думал, что так получится. Давай, я тебя мороженым угощу в качестве извинения. Одет молчала. У нее в руках все еще был альбом с рисунками. С листа смотрела рыжая кошка. Или кот. У нее или него был опущенное ухо, тот сидел у забора и лизал лапу. Потом она инстинктивно перевернула следующую страницу и увидела себя.

***

Одет прекрасно помнила тот день. Контрольная по химии первым уроком. Пятница. Зима. За окном темень непроглядная. Кабинет излучает какой-то радиоактивный желтый свет. Болезненный и холодный. Она натянула ворот черной водолазки выше и посмотрела на одноклассников, те как один слаженный механизм сидели и писали замысловатые формулы на листах, что-то считали в калькуляторах и хмурились. Химию Одет не любила, не любила она и учительницу. Та считала дни до каникул, любила только наглых и напористых учеников. Мягких и вежливых кусала и наслаждалась. Драгоценным удовольствием для той было узнавать, что кто-то ее предмет не понимает. Учительница умело прикрывала это безразличием, а в глазах разливалась плотоядная радость. К Одет она питала особую любовь, ей нравилось ее препарировать при всех. Чтобы прилюдно доказать, как теорему, что та неспособная и безнадежная. От урока прошло минут пятнадцать, на листе успела появиться только ее фамилия. На большее рассчитывать бумаге не приходилось. Одет поднялась со своего места, стараясь не задеть своего соседа — Эдмунд дописывал второй листок и казалось совсем выпал из мира реальных людей. Для него живее всех живых были цифры. Он наверное с ними разговаривает чаще чем с родителями. На стол учительницы лег белоснежный лист, неопороченный знаниями. Мучительница, не поднимая глаз, легко, будто поставила автограф, вывела лебедя в этой безоблачной глади озера. Одет равнодушно пожала плечами и повернулась к ней спиной. В какой-то степени контрольные та любила больше обычных уроков, не приходилось отвечать у доски, терпеть унижения. Все было спокойно: она сидела минут пятнадцать, смотрела в окно, провожала взглядом классы, которые учились в соседнем корпусе. У них уроки начинались позже. Когда последний догоняющий скрывался в тяжелых дверях, она облегченно поднималась и сдавала нетронутый лист с заданиями. Учительница ставила двойку и получала свою долю радости. Вместе с летними каникулами та ждала, когда Одет отчислят за неуспеваемость. Наверное, она не знала, что бабушка ненавистной ученицы лучшая подруга директрисы. Что они пьют чай каждый четверг на балконе, а по субботам ходят играть в шашки и шахматы в клуб на Корчаковскую набережную в бывший дом отдыха. Что на каждый день рождения она получает новый шарф от нее. Что та подписывает ей самодельный открытки и целует при каждой встрече в обе щеки. Но девочке не хотелось лишать ее удовольствия. Хотя бы потому, что пришедшее, рано или поздно, осознание будет бесценным. — Задержитесь на минутку. — мучительница отпивает из чашки кофе. Будто дразнит. Одет еще ничего не ела сегодня, живот предательски скрутило. — В этом месяце будет собрание. Я хочу поднять вопрос о Вашем исключении. Вы совершенно равнодушны к моему предмету, не стараетесь и не прилагаете совсем никаких усилий, чтобы улучшить свое положение. Одет снова пожимает плечами все также взаправду равнодушно и наконец выходит за дверь. Ручка холодная, совсем как кусачая зима. Белые двери лицея стоят ровной стеной, в коридоре тихо, начинает рассветать. Она садится на скамейку и раскрывает книгу. Отчего-то на душе сразу стало легче. То ли оттого что самый неприятный урок для нее на сегодня окончен, то ли оттого что совсем скоро будет снова светло. То ли оттого что зима скоро закончится. Она оставляет книгу на своем месте и разворачивается к окну. На белом пластике леденеют узоры, никак не меньше двадцати градусов. В лицее сейчас так тихо, что слышно как одинокая птичка поет где-то в голых ветвях. На заднем дворе снежно, небо розовеет и наливается тяжестью. Голубые разводы быстро сменяют молочные облака. Представление окончено, можно идти жить дальше. Одет сползает обратно на скамейку и раскрывает страницу с закладкой. А там листок в клеточку, а на нем надпись быстрым почерком: «Не печалься. Совсем скоро наступит весна. И рассветы будут похожи на цветы». И конфета круглая в розовой обертке каталась по глянцевой обложке романа, словно планетка. Словно целый мир.

***

— Это ты тогда написал мне ту записку, —Одет смотрит на него поражено. Потому что на листе она сидит на скамейке, спокойно читает книгу. А за окном расцветает день. — спасибо. У меня тогда был печальный день. — Да, я так и понял. — он улыбнулся и аккуратно вытянул у нее из рук блокнот. Не обидно. Скорее смущенно. — Тогда не надо мороженного. Ты мне тогда отплатил той запиской с конфетой. — Отплатил в будущее прошлым? — Да, выходит, что так. — она кивнула и стала помогать собирать вещи обратно в рюкзак. Аккуратными стопками. Он же заталкивал все неглядя. Аккуратно убрал только блокнот, в отдельный карман на заклепке. — А можно я тебя тогда провожу? Мой автобус все-равно уже ушел пока я салфетки искал. — Только если ты останешься на ужин. Сегодня среда. Бабушка приготовила ежевичный пирог со сливками. Ты такой в жизни не ел. — У вас что, ежевичные среды на лесной полянке? Как в какой-нибудь книжке Беатрикс Поттер? — мальчик улыбался озадаченно. — Нет, это она готовится к завтрашнему дню. К ней подруга приходит чаи пить по четвергам. У них что-то вроде посиделок. Едят пироги, обсуждают рассаду, книжки и театральные постановки. — Вау, выходит, что и правда как в детской книжке с картинками. От такого я не откажусь. Только я должен родителей предупредить, подожди. Он вынимает телефон, быстро набирает сообщение сосредоточенно, убирает его в рюкзак и встает. —Ну что, веди. — Меня Одет зовут. — Я знаю. Я Саша. — А я не знала. — Это потому что мы в разных корпусах с тобой учимся. — он протянул Одет руку, чтобы она тоже смогла встать. — я в вашем бываю редко. Только если печать какую нужно поставить или в канцелярию занести справки. — А в тот день тоже печать ставил? — они шли тенистыми золотистыми дворами и гладили кошек, те не противились. Это все из-за Сашки, думала Одет, те его почему-то любили. — Неа, сестра забыла сменку, а классная у них — мегера. Не пускала ее без обуви. Она зареванная сидела в фойе, когда я ей туфли принес. Так тебя и увидел. Ну точь в точь моя сестра — на грани трагедии. — У тебя есть сестра? — Две. Старшая и младшая. — Выходит ты средний. Еще и сын. Тебя наверное все родственники обожают. — Нас всех в семье любят. Но да, наверное, привилегии какие-то есть. Но сравнить мне не с чем. Так что не допытывай, какие именно. Я все-равно ответить не смогу. — А какие они, твои сестры? Так они шли, рассказывая истории из жизни — простые и легкие. Было так славно, будто они всю жизнь дружили. Ни с кем так не было прежде. И уже не будет.

***

Бабушка у Одет была прямо скажем , с причудами. Только Одет и этого не знала. Как и Сашке, ей сравнивать было не с кем. Бабушка была в единичном экземпляре. Считалось, что у каждого ребенка по две бабушки, так заведено. Еще было заведено, что родителей бывает двое: мама и папа. Только так случалось далеко не всегда. К примеру, у Лели с первой парты папы не было. Не было и все. Об этом знали все. А как — пойди догадайся. Городок у них не то чтобы уж очень маленький. Но все про всех знают. Сашка говорил, что это от отсутствия развлечений, мол людям заняться нечем, вот они чужие жизни и обсуждают. Это для них как роман хороший прочитать, как фильм посмотреть. Особенно ценились люди с непростой судьбой, чтобы события подраматичнее, слез побольше, да повороты сюжетные понеобычнее. Вот Леля интереса особого у людей не вызывала, ну нет и нет отца. Куда интереснее была ее соседка Стася. У той родители постоянно сходились и расходились. В каком порядке уже никто не помнил, но постоянно на слуху была ее семейная драма. Растянута она была на несколько сезонов и, похоже, доживала свои последние дни. Папа ее, человек пьющий, но рукастый, получил должность в соседнем городе. Они решили переехать. Так что теперь, скорее всего, Стасина драма утонет в череде среднестатистических семей мегаполиса. Трудно было сказать, испытывала она от своей роли в этой истории дискомфорт или смущение. Они с Одет не общались. Единственной подругой той могла считаться Кира. Только об этом никто не знал. Она была на год старше, познакомились девочки вполне прозаично — на крыше лицея. Там была всем известная тайная курилка. Учителя закрывали глаза, знали, что запрещать бесполезно. Комично просили курить сидя, даже несколько матов из спортзала стащили туда. Чтобы никто не увидел и не прознал посторонний-прохожий с улицы. Сплошное лицемерие. Как и везде. — Вот блин, зажигалку посеяла. Эй, у тебя есть прикурить? — Кира — завсегдатай кабинета завуча по воспитательной работе. Там у нее есть свое вип место. Красное кожаное кресло на одной ножке. Оно прикольно крутится, нотации директора благодаря этому слушать не так тошно. — Тошно конечно, но хотя бы чуточку весело от этого, — все это она выдавала порционно вместе с облаками серого дыма. Курила она как-то странно: быстро и резко, по-мальчишески что ли. И сигареты были не девчоночьи. Пахли ментолом, белые сахарные толстые палочки, — ну, знаешь, — она провела рукой-абстракцией в воздухе, — когда он злится, то становится как это кресло. Красный и весь трясется. Вертится туда сюда и кричать начинает пуще прежнего. Ух, аж мороз по коже. Я в восхищении. Тебя как звать то? — Одет. — Одет скучающе поправляет серую вздернутую юбку и пытается спрятаться от испытующего оценивающего взгляда. Кира ей нравилась, но как-то уж слишком напористо она себя вела. — Это как в «Лебедином озере» что ли? Я фильм смотрела и мультик. Тот что с этой, ну, — Кира толкала ее ладонью в плечо, за зря ожидая подсказки, — Натали Портман. Ну, и тот что с Барби. Ты больше на актрису похожа, чем на Барби. — Я не смотрела фильм. Только на балет ходила. Несколько раз, — зачем-то решила уточнить Одет. А про себя подумала, что нужно купить диск и узнать на кого она все-таки похожа. — У тебя какой урок сейчас, Портман? — Физкультура. А у тебя? — Геометрия. У меня был план сигануть с крыши под прямым углом, а тут ты сидишь. Пришлось курить, — она улыбнулась. — Прыгай, не стесняйся, я глаза закрою. — А ты смешная. Нет, момент упущен. Да и к тому же, вдруг я тебе психику на всю жизнь сломаю. Будешь путешествовать из психушки в психушку. И проклинать меня. Дух мой упокоиться не сможет. Буду служить тебе ангелом хранителем пока не простишь. — Обещаю, что смотреть вниз не буду, так что если хочешь — разбег лучше брать вон от той трубы. — Буду знать на будущее. Но я серьезно. Ненавижу тех гадов, которые думают только о себе. И портят жизнь своими дерьмовыми действиями остальным. Кира стала серьезная. Сигарету она вжала в угол крыши и резко поднялась с синего мата. — Ты как, идешь? — Неа, там все кросс бегут, как закончат — вернусь. А ты? — А я пойду домой. Все-равно голова разболелась. Видимо пойдет дождь. — Ты ведьма что ли? Умеешь предсказывать погоду? Но ведьмой Кира не была. Она была просто жертвой своего брата. Тот постоянно избивал ее, пока не покончил с собой в ванне. Кира его и нашла. От него у той остался шрам на голове и приходящие боли, до странности совпадающие с изменениями погоды. Она могла сказать, когда выпадет первый снег, когда прогремит первая гроза, приход дождей, ураганов, наводнений. Шрам закрывал огромную кровоточащую рану от осколка стекла. Она с удовольствием променяла бы этот талант на его отсутствие. Еще остались впечатления на всю жизнь: как Кира приходит со школы, застает поразительную для их дома тишину. Квартира замерла без привычных криков, ее это оглушает. Она на цыпочках идет в ванну помыть руки. Поворачивает кольцо двери, а там брат. Лежит в кровавой воде лицом к ней. — Урод. Даже не заперся. Знал же, что я первая приду со школы. Их разговоры на крыше стали чем-то обычным, нормальным. Говорила в основном Кира. Одет чаще слушала, но каждого своя роль устраивала. Так она узнала многое про Кириных одноклассников, учителей. В общем, знакомство было познавательным, но пользы от него, в сущности, не было никакой. Если, к примеру, они встречались в коридорах, то делали вид, что друг-друга не знают. Кира была в каком-то смысле звездой лицея. Взрослые знали ее по истории с братом, делали поблажки, отпускали домой, как только та заикалась о том, что у нее начинает болеть голова. Это учителям льстило — она делала их участниками драмы собственной жизни. Кире было не жалко, по сути, это была невысокая цена за возможность прогуливать сколько угодно уроков без последствий. Одноклассники восхищались такой безнаказанностью, хитростью и сверхъестественной изобретательностью. Одет же была неразговорчивой, ни с кем дружбы не искала, выдающимися талантами не обладала. Ее немного побаивались, но объяснить почему — не получалось. Она много читала, редко пропускала учебу, домашнюю работу сдавала вовремя. Лицей и Одет жили во взаимном безразличии. Это облегчало жизнь во всех смыслах. Оба старательно отделывались от ежедневных тягостных забот, и на несколько дней могли забыть друг о друге. На какую-то крошечную вечность.

***

— Так ты говоришь, что у тебя весь дом белый? — солнце маятником отпрыгивало от плоского зеркальца на нитке, привязанного к ручке окна. Оно гуляло по всей комнате Одет: по раскрытому чемодану с клетчатой подкладкой, в котором хранились пластинки, по узкому подоконнику, маленьким склянкам с цветами, выстроенным в ряд, по плюшевым зверям, корзинкам с косметикой, книжной полке, балдахину над кроватью, прутикам спинки кресла, платяному шкафу с распахнутой дверцей. Здесь было так много всего. Была даже нарисованная луна, была собственная галактика из зеленых, крадущих свет, звезд. Они лежали на ковре, нитка за ниткой вплетающейся в цветной узор. Мороженое на палочке таяло и переливалось глянцем. Все пальцы были липкими, рот кислило апельсиновым холодом. — Ага, — ответил Саша, не отлепляя взгляда от фосфорной галактики. — такой, знаешь, на подобии Калленовского из «Сумерек». Хотя, тот наверное поуютнее будет. — Ты шутишь, — прошептала Одетт и покосилась на него с недоверием. — я думала, в таких только картонные телепередачи снимают. Те что самые неправдоподобные, в которых сразу видно — все невзаправду. — Наш газон подстригают два раза в день. Утром и вечером. Маникюрными ножницами. — Врешь. Не верю. — Приходи в гости. В шесть утра и в шесть вечера. Тогда и поверишь. — Ты же говорил, что у тебя семья любящая. Как-то непохоже. — Да, любящая, но педантичная, скандальная, статусная, богатая, живущая в системе. Знаешь, как в тех самых фильмах показывают, где жены богатых дяденек собираются в салонах и хвастаются мехами, бриллиантами, детьми. А мужья играют в бильярд, пьют виски, обсуждают акции, являются спонсорами всяких благотворительных фондов. Вот такая у нас семья. Им это дается легко. Понимаешь, они воспринимают жизнь как игру. Не относятся к этому слишком серьезно. Наверное, поэтому у них все и получается. Остальным завидно. Они то прыгают выше головы, стараются, пыхтят, — он улыбнулся, видимо представляя кого-то конкретного, — а все равно выходит не так как у них. Скука, в общем. — И как же ты развлекаешься? — Одетт его было жалко и не жалко одновременно. То как он жил вызывало жалость. Ведь не было там ничего от веселья. Но то, как Саша рассказывал об этом, делало обстоятельства незатейливыми, мол, и такая жизнь тоже бывает. Такому обычно завидуют, а не сочувствуют, в общем. — Я собираю компьютеры, программы пишу, хожу с сестрами в кино и на оперу, в прошлом году пол лета был волонтером в ботаническом саду. Узнал много всякого интересного по ботанике. Даже гербарий собрал небольшой. Я покажу, когда ты в гости придешь. Пишу статьи в разные журналы научные, пробовал кататься на лошадях, но выходило у меня плохо. О, еще я варенье умею варить. — Да ты находка, а не человек. — засмеялась она абсолютно искренне. Одет нравились люди-сюрпризы. Коробочки с сокровищами. И когда они ей открывались. А открывались, конечно же, редко. Поэтому ценность представляли особенную. — Стараюсь. — Саша отзеркалил улыбку и положил палочку от мороженого рядом на коврик. — Так откуда ты меня знаешь? — это был выпад с булавкой, колкой маленькой и непредсказуемой. — Ммм? — Когда я сказала свое имя, ты меня уже знал. Откуда?— она пришпилила его взглядом. Как бабочку к пенопласту. Без нафталина, на живое. — Тебе будет неприятно, — он сморщил рассыпчатый веснушками нос и грустно опустил глаза. — почему это важно? — Неприятно… — она повернула голову и задумалась. Задумалась отчего ей может стать неприятно. От каких еще несказанных слов может быть больно. —Да. Ты такое не заслужила. — Саша трепал вылезшую нитку ковра и пытался остановить свой взгляд на разных любопытностях. —Тогда я не обижусь. Вдруг это совсем неправда, тогда и обидно не будет. — Это из-за твоих родителей, — глаза стали матовыми и кончики ушей розовыми. — Ааа, — протянула глухо Одет. Такое, наверное выдумать можно. Ради извращенного развлечения. Но жизнь сама постаралась, чтобы никого не обременять. Она поднялась с ковра и стянула свитер через голову, белая футболка отливала голубыми тенями в форме сердечных листьев. — и что ты думаешь об этом? — Что твои мама и папа родные брат и сестра? — он задумался, казалось надолго. Было слышно как работает таймер на кухне. Бабушкин пирог стоял в духовке, сама она курила на балконе и рассказывала подруге по телефонным проводам как правильно садить лаванду. — Думаю, что ты в этом не виновата. А еще, что это хорошо. Ну, что тебя бабушка воспитывает. Думаю, что это никак не влияет на мое восприятие тебя. Только на восприятие твоих родителей. А с ними я вряд ли увижусь когда-то. Одет медленно кивнула, стараясь услышать в этих словах все то, что Саша хотел сказать и не сказал, всю полноту слов. — Ребята, идите пить чай с пирогом. Кому попадется целая ежевика сможет загадать желание. Только руки не забудьте помыть, —бабушка появилась в раздвигающейся дверце. Из-за нее комната Одетт казалась шкатулкой с секретом. Чтобы открыть ее — нужно потянуть за крючок, и дверца сдвинется. «Прямо тайная комната» восхитился Саша. Вообще, он то и дело изучающе и немного пытливо, всматривался в каждый предмет. Все старался запомнить. Вместе с ним в комнату заходило любопытство. На кухне ему понравился молочник в виде коровы и блюдца с земляникой. Еще, ему страшно нравилась ее бабушка. Вероника Владимировна. Что на руках она носила фенечки (совсем как девчонка), а в ушах изумруды. Ее кудрявая копна черных при черных волос, длинные шуршащие юбки, высокая фигура. Она напоминала ему ведьму с самой доброй улыбкой. Немного коварной, немного язвительной. Но от того загадочной и непостижимой. — Твоя бабушка — как бесконечность, — они сидели на металлических стульях балкона за витражным столом. В пепельнице простой стеклянной дымилась сигарета. На улице приглушенно слышался колокольчик трамвая, ход рельсов, скольжение роликов, гудение машин. Движение, но не жизнь. Вся жизнь сейчас сосредоточилась здесь, на пятом этаже: в теплом пироге, где ежевика расплывалась кровавыми подтеками в тесте, а чай пах мятой. — Это потому что она бывшая балерина, — Одет разламывала пирог, надеясь, что целая слива застряла где-то в ее кусочке как в междумирье. — они даже когда танцевать перестают, у них движение остается в теле. Живут «танцуючи», понимаешь? — Понимаю и вижу. Мне хочется, чтобы моя возлюбленная была балериной тогда. Жуть как красиво. — Свою бабушку я тебе не отдам. —Дура. — Сам дурак.

***

— А вот это Деттина первая лимонница. Смотри как крылья блестят, — Вероника Владимировна дотрагивается кольцом до холодного стекла темной рамки. Показывает коллекцию артефактов. Вся комната ее напоминала музей. Одета всерьез забеспокоилась, что Саша потеряет сознание от обилия чувств. — видишь? — Вижу, — кивает мальчик. Он уже понял, что это у них семейное — убеждаться, что человек видит именно то, что ему описывают. Он благоговейно осматривает фоторамки, стопки журналов, перевязанные лентами, письменный стол с перьевыми ручками, старый телевизор на кофейном столике, булавки, ленточки, иголки, пудреницы и целую стену бабочек. Они застыли раскрытыми крыльями в невесомости разноцветных кусков. Они были разные: тонкие, невесомые. Названий Саша не знал. В оранжерее они изучали только растения. На крошечных бумажках чернилами под насекомыми были выведены названия на латыни, но они быстро расплывались перед глазами. Больше всего ему понравилась алая бабочка. Ее крылья, если смотреть на солнце, переливались от алого к мистическому блеску фиолетового. Он молчал и смотрел на нее снова и снова. Складка пролегла у переносицы. Будто бы пытался постичь что-то трудно постижимое. Как жизнь на Марсе или всемирный заговор. — Забирай, дарю. — Одетта протянула ему бабочку, оставив голый цветочный узор обоев на стене. — Нет, нет, что ты — он замотал смущенно головой. — Я же вижу, что тебе она интересна. Не нравится, — она снова старается вложить в его руку коричневый лак рамки, — но любопытно. — Просто они, — Саша долго думает и загипнотизировано смотрит в узоры черных ободков насекомого, — меня немного пугают своей красотой. Как яд в красивом бокале. Цвета расплавленного леденца. — Как грех получается? — Да, да, точно. — он взял стекло двумя руками, — Как грех. — Тогда точно забирай. Ты понимаешь ее правильно. Это редкость.