𝐢𝐧 𝐭𝐡𝐞 𝐬𝐧𝐨𝐰, 𝐡𝐚𝐰𝐭𝐡𝐨𝐫𝐧 𝐛𝐞𝐫𝐫𝐢𝐞𝐬

：[雪音] 。

— У тебя и правда красивые глаза, — голос Тэхёна своим странным звучанием завораживает. Он на Чонгука смотрит так, будто взглядом этим мёртвым на осколки хрусталь души его разбивает. — Словно ягоды боярышника, колышущиеся на ветру, но… Юноша с нежностью к Чонгука щеке касается, пальцами ледяными за кожу тёплую и мягкую цепляется, замереть каплей росы заставляя. Чонгук не смотреть пытается. На имена, что грязь, что жуткие прошлого пятна, что по всему телу шрамы иной боли. Он на Тэхёна губы смотрит, по буквам между них шагает, в моменте теряясь. — Даже птицы их не едят, — ближе, Тэхён к нему ближе склоняется, длинные и чёрные пряди его куполом Чонгука накрывают, и лишь кожа к коже, и лишь тишина, лишь тишина. — Они не сладкие, горькие или ядовитые, они просто никакие. Совершенно бесполезные, пустые ягоды. Никто не хочет их сорвать, они остаются одни, увядая, высыхая и умирая. <высыхая и умирая> 。。。 Шум воды совсем рядом. Ночи шёпот в вечерной тьме шагает тихо. А Чонгук на асфальте лежит, незнакомцем к земле холодной этим странным прижат. И молчит. Должен ли он злится? Оскорбится? Оттолкнуть? Ударить? Почему же Чонгуку юношу этого бледного и хрупкого согреть просто хочется? Разве не замёрз он в этом кимоно белоснежном? И из-за чего в глазах его, что тёмные, что мёртвые, столько, в эмоций пустоши спрятанной, боли? — Прости, — Чонгука голос дрожит. — Мне так жаль… Прости… Мне… Слезы. По щекам его румяным ручьями стекают слезы. А руки в каком-то отчаянии крепко незнакомца в тёплых объятьях сжимают. <совершенно бесполезные, пустые ягоды> — Прости… Прости… Прости… <никто не хочет их сорвать> — Мне… так… жаль… <они остаются одни, увядая, высыхая и умирая> Чонгука рыдания всё громче и громче, не в силах он себя остановить. Но почему? Он не знает. Он не знает. Он не знает. Но этот юноша… Этот юноша, что сейчас сломанной замер в Чонгука объятьях куклой, не о глазах же говорил, нет, нет, нет, он о… себе ведь говорил. О себе. — К чему эти нелепые извинения? — спрашивает тот, чьё имя неизвестно Чонгуку. Но оно известно другим. Другим он известен разным букв набором. Но сегодня, сегодня Тэхён он. Тэхён. — Не знаю, — а слезы всё льются. Тэхён поднимается, от себя руки его отцепляет и зависает над юноши лицом, чтобы глаза в глаза. Рукой опять к щеке тянется. — Тебе не нравится боярышник? — прохладные пальцы медленно по мягкой и влажной коже скользят, Чонгука зажмуриться заставляя. — Прости, я… Я просто… Это… — язык не слушается совсем. — Мне нравятся ягоды боярышника, — Тэхён шепчет. Впервые улыбается. Нет, ухмыляется. Шепчет он прямо в Чонгука губы. — Бедный мальчик, такой глупый и наивный. Доверчивый мальчик. Как ты только кого-то можешь защитить? И губами к Чонгука губам прикасается, в одном выдохе соединяясь. Фонарь в тот момент на секунду погаснет.И тьма их поцелуй внезапный, поцелуй запретный поглотит. Сожрёт. Кровавым луны светом сотрёт. — Не плачь, — и звёзд сияние над их головами загорится, когда Чонгук от Тэхёна в порыве паники отпрыгнет. Становясь причиной улыбки странной у другого. — твои глаза слишком красивы, чтобы их так небрежно портить. И исчезнет. Тэхён исчезнет. Словно и не было его никогда. Хосок же, этот глупый божок, придёт через несколько минут. И спросит, как и всегда, вопросы такие глупые, чертовски глупые. Чонгук тоже кое-что спросит. Тоже глупое, чертовски глупое. — А ягоды боярышника правда красивые?

：[野良] 。