the oscars.

      жить в чужой стране тоше довольно затруднительно, даже во время турниров, когда, вроде, ничего кроме работы не может занять твои мысли более чем на пятьдесят процентов. рабочая атмосфера, практически полное отсутствие личной жизни и друзей рядом — все накладывается одно на другое, ни капли не щадит молодое сердце, гоняет без конца и мотает нервы. он точно может сойти однажды с ума от бесконечных интервью, камер на каждом шагу, и спасает от того только милый немецкий бубнеж в нескольких метрах от тебя.       антон и сам не понимает, как закрутилась вся эта ситуация. как только он начинает задумываться над этим вопросом, то и в голову лезут только шутки и донаты зрителей на твиче. не то чтобы неаккуратные фразы про «мужей» каким-либо образом открыли ему глаза на чувства — скорее наоборот — изначально испугали. за собой антон и до тех комментариев замечал необычный интерес к тиммейту, но старательно бежал от этих мыслей. бежал долго-долго, пока не выгорел от этой лютой гонки. приходилось следить за каждым своим словом в сторону эрика, каждым действием, да и в целом за собой — фанаты как назло подмечали любую попытку найти своими глазами взволнованными взгляд чужих прекрасных. и пока тоша пытался свести все на ноль, те пробелы в общении, что он создавал контролем своих действий и исключением всяких вольностей в своем поведении, восполнял энгель и без его помощи. ему ничего не стоило уделить больше внимания антону после игр, потрепать его по волосам ласково. а после рассказать, как хорошо шкредов сыграл сегодня, замечая смущенную улыбку, которой раньше никогда не видел в подобных разговорах. фанаты замечали и это: спасибо съемочным группам турниров, что снимали каждую секунду ивентов, да так что эти двое в каждом кадре оказывались рядом. и как бы из этого сумасшествия не бежал антон, эрик с каждым днем затягивал интригу все глубже, на самое дно, откуда уже самостоятельно не выбраться и профессионалу. тем заставил, доконал считай, послать все к черту и делать так, как просит сердце.       рандомные слова, потеря контроля над ситуацией, громкая музыка и огромное количество алкоголя в распоряжении антона — все это привело его в комфортное положение. отпустить тайны было тяжело; собраться с мыслями, пока тело в нулину бухое — не легче ни капли, но все это точно стоило того. как ни странно, антон даже рад был оказаться в той ситуации: все решилось само собой, даже, формально, без участия его разума, позволило сейчас находиться в этой уютной квартирке на вполне законных основаниях и канючить еду, чуть ли не из-под ножа вырывая у своего личного повара несколько ломтиков продуктов. и этим он вызывает лишь смех эрика, что в тот же момент одергивает нож от разделочной доски, стараясь избежать возможных травм от ловких движений своего любимого дурака. пока эрик в бесконечных разъездах для антона становится частью дома, которого так не хватает в подобной суете, сам антон превращается для своего возлюбленного частью его сумбурной жизни. уже невозможно себе представить ни дня, за который не придется слышать тошины флеймы в доте, порой такие простые в плане грамматики английского языка, но до жути забавные из-за интонации, с которой были сказаны. и так во всем — любое действие не обходится без присутствия шкредова. теперь без его надзора в этом доме даже не готовится еда. антон оказывается рядом с эриком в любую секундочку своего свободного времени, и пока энгель занят готовкой, старается не мешать. тихонько, прислонив щеку к спинке стула, наблюдает за процессом и тонет-тонет в своих размышлениях. эрик иногда задумывается о том, чем занята эта светлая головушка, но вопрос этот всегда забывает задать. кажется, далеко не мыслями о новых стратегиях и предстоящих играх. ведь думает тоша в основном о том, как бы сложились их с эриком отношения, не будь того пьяного спича у бара. признался бы антон позже, на трезвую, или молчал бы до последнего, пока жизнь не решила его от этой тайны избавить? случилось ли бы ему сейчас наблюдать за этим прекрасным задумчивым молодым человеком, что скрупулезно проверял граммовки продуктов в рецепте и что-то внимательно пересчитывал; чувствовал бы он этот комфорт у себя дома, закрывшись от мира в одиночестве полном — ответ невнятен. место находят себе и воспоминания различные: первое касание их рук, легкое и, отчасти, случайное, которому он и значения вроде не придавал; первые объятия, непринужденные, совсем не дружеские, хоть и длились на пару секунд дольше положенного; слова, что убедили его во взаимности чувств, сказанные, поначалу будто несерьезно, во время посиделок на подоконнике под полной луной, свет которой подсветил бабочек на чужих предплечьях, что походили и на тошиных — собственных, что запорхали под ребрами, защекотали кости изнутри. когда же тоша добирается до воспоминания о их первом поцелуе, как-то слишком надежно упрятанном в чертогах его памяти, то и вовсе умолкает. по правде говоря, и до того не особо многословный, он перестает реагировать на любые слова — голову забило напрочь какой-то романтикой сопливой, размышлениями о том, как глупо все произошло, что фильму с подобной сценой ни за что не дали бы оскар. тогда и посещают его навязчивые мысли содержания «перекрыть не самые кинематографичные моменты новыми», но обычно он их гонит прочь. а сейчас, зачем-то ведется на них и пищит что-то невнятное на английском, вылезая из-за стола. — эрик, я так соскучился по тебе, — параллельно потягиваясь, он подступает к парню, обнимает со спины. за долгое свое пребывание дома, в сербии, он и вправду успел заскучать без этого очаровательного молодого человека, несмотря на все звонки и сообщения в мессенджерах, — я все время вспоминал тебя, и мне будто только хуже становилось с каждой мыслью. — да? а мне было показалось, что ты меня любишь, — усмехается энгель, вытирая столешницу начисто, и, наконец, разворачивается к антону, — я тоже скучал. боялся, что ты захочешь остаться в сербии и не приедешь больше ко мне. пока антон задумывается о подобном раскладе, эрик времени не теряет — притягивает к себе за талию, губами прижимаясь к тошиной щеке. — не знаю, что именно могло меня там задержать, но я все это время хотел к тебе, — всего секунда и шкредов как ребенок тянется к парню за поцелуем, не забывая руками обвить чужую шею, — и хотел тебя. все снова происходит слишком быстро, отчего антон и не замечает, как его сажают все на ту же столешницу, но чувствует на себе взгляд любимых глаз, движение заученных до миллиметра лишнего ладоней и дыхание горячее в районе щек, что заражает, заставляет лицо запылать краской. и хоть целоваться и стало чуть удобнее, почему-то, когда между ног его оказывается эрик, воздуха становится катастрофически мало для них двоих. в дополнение к тому и антон с каждой минутой будто все ниже и сползает, наклоняется, заставляет тянуться к себе, хоть и были их губы на одном уровне изначально. — антон, аккуратнее, — эрик ловит его за затылок, предотвращая столкновение со шкафчиками кухонного гарнитура. а тоша будто не слышит ласковых предостережений, только ловит родные губы снова и снова. сжимая бедрами торс возлюбленного, невольно ерзает, пытается поудобнее усесться на жесткой деревянной поверхности, и делает это настолько активно, что в один момент энгелю приходится останавливать его, ловить за ягодицы, сжимая так сильно, что тихие полустоны лестные так и срываются с тошиных губ. и неудобство антона эрика заботит в первую очередь: он через некоторое время решает расстаться с идеей раскладывания тоши на такой неудобной локации. он пытается как можно аккуратнее стянуть шкредова со столешницы, поставить его на ноги. но у антона то ли эти ноги «отказывают», то ли вредность в его характере все-таки просыпается: как только последний сантиметр его тела лишается опоры, то и летит он прямиком на пол, попутно утягивая за собою фактического инициатора этого глупого падения. сначала смехом заливается эрик, наблюдая за выражением лица своего партнера, а после и вовсе утыкается от стыда и истерики в плечо упавшего. глаза тошины выдают все непонимание, что сидит в его голове, словно мартышка с тарелками из мема. — энгель, блять, — антон и сам еле сдерживает смех, но маску обиды натянуть ему кажется не лишним. он продолжает свою пламенную речь уже на русском, чем эрика смешит еще больше, — а больно, епта. — прости, — он пытается отдышаться и прекратить смеяться, что получается сделать не сразу, — я не хотел. а за такую сцену оскар дали бы?