Я ни в чем не виноват

не смотри на меня так курара чибана я ни в чем не виноват здесь климат своеобразный разный народ и системы разные и звуки и знаки на стенах и странные надписи

Они говорят — четыре человека пропали. Доктор, сторож, Серп Иванович и баба Нюра. Они говорят — видели бабу Нюру, сегодня утром приехала. Они говорят — сторож с доктором пили по-черному, вот одного пароход и задавил, а другой утонул. Они говорят — Серпа Ивановича застрелил кто-то из найденного пистолета. Они говорят, говорят, говорят, не умолкнут никак. Чушь несусветную говорят и верят в нее, потому что ничего другого не остается. Потому что дети наивные и невинные. Они не держали правду в руках. Не знают, что цвет у нее темно-бордовый, а запах — гнилой, тяжелый, металлическим привкусом на языке оседающий. Когда Лёва сжимал ее пальцами, с корнем вырывал, в крови пачкался, она еще дышала, кричала, пульсировала в агонии. В бешенном такте заходящегося сердца слышалась отчаянная надежда на спасение. Осознание одиночества и безысходности не умаляло силу сопротивления — пинки по предплечьям, коленкам, ребрам, кому-то, Буравцеву, кажется, по голове даже, оставляли синяки с ссадинами на коже и трещины в костях. Доктор, хотя мужик и в возрасте, но силы ему не занимать. Эта мысль только раззадоривала. И Лёва драл ногтями яростнее; вгрызался зубами сильнее, глубже, ожесточеннее. Месиво из крови и кусков мяса стекало на лакированные половицы палубы, собиралось в щелях между ними. Лунная ночь делала контуры резкими, серебрила воплощение всех самых искусно выдуманных страшилок, рисовала картинку идеальной. Лёва тяжело сглатывает ставшую вязкой из-за приступа тошноты слюну. Сидящий рядом Максим подскакивает с места и перегибается через перила. Его рвет короткими спазмами — в желудке одна горькая желчь, так как к завтраку он даже не притрагивался. Никто из бывших ночью на корабле “Вергилий” не смог затолкать в себя ни ложки дурацкой склизкой манки, слишком сильно похожей на пенящуюся слюну, стекавшей по подбородку доктора. Вожатые озабоченно смотрят на Буравцева и думают — укачало. Лёва знает — он просто ничего не забыл. Слушать сказки про каннибализм и беглых зеков дальше становится невыносимо. Пионерский галстук стегаными краями впивается в шею, мешает дышать — Лёва срывает его с ненавистью и брезгливостью, возле скамейки бросает, на негнущихся ногах к Валерке подходит. — Слышь, Валер, — обращается он, оседая на ступеньку, — не знаешь, что там было? Я знаю, что я делал, но все будто в тумане. Помню лишь то, что фигово повел себя с тобой. Хотел извиниться. Мы друзья? — и взгляд на Валеру поднимает, голову поворачивая. Валера смотрит надменно, с превосходством и вызовом. Без преломления линзами очков в роговой оправе глаза выглядят иначе — холодные, совсем не детские, видевшие наихудшие из возможных кошмаров. Он все знает, но ничего не скажет. Не потому, что это благородный жест заботы, и Лёве не стоит знать подробности, а потому, что он Лёву презирает. Лёва поддался наивному детскому желанию быть особенным, значимым, находиться в центре внимания. Лёва был слишком слаб и повелся на сладкие речи Серпа Ивановича. Лёва оказался чересчур глуп и недальновиден, чтобы поверить в возможность достижения желаемого без приложения соизмеримых усилий. Лёва очень хотел показать Валерке, что он лучше, чем есть на самом деле. Жадно желал стать ему другом. Но теперь Лёва ему не ровня даже больше, чем был в начале смены. “Не смотри на меня так. Я ни в чем не виноват”, — звучит в голове жалобная просьба. Лёва роняет подбородок на грудь и весь съеживается на своем месте под прожигающим в нем сквозные дыры взглядом. Нет необходимости говорить что-то вслух, чтобы понять — у Валерки другое мнение. Он убежден, что именно Лёва является “нулевым пациентом”, разнесшим заразу по отдыхающим и вожатым, что это он во всем виноват. И нет ничего удивительного в том, что разговор и желание дружить так и остаются односторонними. Вергилий вел Данте по кругам ада. Пионеров лагеря “Буревестник” он до него довел.

не смотри на меня так курара чибана я ни в чем не виноват здесь кажется пахнет опасностью ослабь свои желтые пальцы возьми себе этого юнца напрасно сгущаешь краски маленькая страстная в своем танце

Валентин Сергеевич не просит, рекомендует — “пора забыть, что Валерка когда-то был твоим другом”. Валентин Сергеевич не просит, приказывает — “когда он найдет последний фрагмент плиты, от Валерки надо избавиться”. Чушь несусветную несет, но с таким видом строгим и уверенным, и, что делать, за другого его упрямство решает. За три года тесного общения с Валентином Сергеевичем Лёва у него эту черту перенимает, и не верит теперь, что Валерку остерегаться надо. Не хочет ни одного друга предавать, ни другого убивать — ни на то, ни на другое рука не поднимется. И спросить бы совета у кого-то знакомого, близкого, у Игоря, например, но ноги сами несут в деревянный домик отца Глеба. В простеньком срубе тихо, пахнет сушеными травами и пыльными книгами. Круглый стол накрыт скатертью с мелкой, плотной вышивкой, на ней стоят донышком кверху, сколотыми краями книзу сервизные чашки. Обстановка расслабляет, взвинченные нервы и тянущую за желудком тревогу уменьшая. — Я думаю, надо довериться Валерке, — незыблемость спокойствия в голосе отца Глеба подчеркивается глухим цоканьем бусин на четках. Лёва тоже так думает, кивает согласно и к привеску между деревянными зернами взгляд приковывает. Какой-то идол сквозь него слепыми глазами глядит, а воздух в комнате сухим и удушливым становится. Вытесняются из него все привычные запахи разнотравья и нагретой солнцем сосны, подменяются запахом опасности и кислого эбена. Глупейшая ошибка оборачивается погоней, которая вот-вот должна закончиться смертью. Потому что, ну куда Лёве тягаться с тысячелетним стратилатом, чье желание сконцентрировать в своих руках власть над всем, сильнее знаний о вампирах. Куда Лёве тягаться с чужой нечеловеческой скоростью и остротой желтушных когтей. Живот они вспарывают так же легко, как и невесомую ткань футболки, которая тут же неприятно липнет к коже, напитываясь кровью. От невыносимой боли, пронзающей все тело, пространство перед глазами плавится, размазывается, плывет. В голове нарастает гул, сердце заходится набатом на дне барабанных перепонок. Лёва отсутствующим взглядом смотрит на мелькающие за окном автобуса стволы деревьев, облизывает посиневшие и пересохшие губы, стараясь дышать ртом — в нос забивается знакомый до тошноты запах меди, и в любой момент от него скрутит прямо на истертом сотнями ног линолеуме. “Напрасно сгущаешь краски”, — натянуто смеется Лёва про себя, рана, хоть и болезненная, но не смертельная. Добраться только до аптечки в лаборатории, вызвать “Скорую”. Так же как и три года назад он держит в руках истекающую кровью правду. Под шелест листвы и скрип железной двери, что приглашающе распахивается, когда Лёва долбит по ней, оставляя мокрые темно-коричневые следы, она упрямо твердит о том, что никто не заслуживает доверия. Даже ты сам.

не смотри на меня так курара чибана я ни в чем не виноват сделай стекла для глаз чтобы видеть большую луну здесь так сложно бывает после пяти уснуть здесь никогда не теряй детка облика вот тебе мой лоскуток облака

— Мне туда нельзя, — ни капли сомнения на лице, ни грамма дрожи в голосе. Стук каблуков по плитке эхом разносится по помещению, взмывает к потолку, на сотни одинаковых звуков разбивается о тусклые лампы. Валера прислушивается и пытается понять, что его останавливает. Между ним и железной коробкой — непроницаемая стена. Док ступает в нее и растворяется, силуэт теряет очертания и превращается в черное пятно, человека напоминающее лишь отдаленно. Непонятно, что там происходит, да и происходит ли — все три сердца замирают в тревожном ожидании, воздух застревает в легких. Кажется, даже облака над головой замедляют ход, а то и вовсе останавливаются, укрывая растущую луну. Время запускает крик. Истошный вопль отчаяния и боли, захлебывающийся виной и злостью. Следом еще один; затем короткие требования, переругивания, одергивания. Валера не замечает, как остается один. После становления стратилатом, чувства перестают его обманывать. Если что-то внутри вопит предупреждающе и преграды перед носом возводит, Валера слушает и не суется, куда не следует. Сейчас только сомневается — всего мгновение — и идет следом за всеми, игнорируя сигнал, алой пеленой выжигающий сетчатку. — Валера, стой! — Корзухин только и может, что словами останавливать, так как обе руки у него вырывающимся доктором заняты. А лучше бы Валерой. Ему действительно не стоит этого видеть. Оберег от дурной крови в кармане куртки спасает с трудом. Ею перепачканы пол, какие-то склянки на полках, простой металлический стол. Руки у доктора, трясущиеся в припадке, тоже измазаны. Запах стоит ужасающе резкий, сводящий с ума, разрывающий в клочья все человеческое внутри. Зверь за грудиной до хруста костей бьется о прутья своей клетки, обламывает когти, воет, клыками железо перегрызть пытается. Вместе с ним в углу клубится тоска, черной тяжелой дымкой стелясь под ноги. Четвертое сердце болезненно сжимается вместе с остальными. Остывшее тело распластано на хирургическом столе; взгляд распахнутых, остекленевших глаз устремлен в потолок, еще выше которого стелется ночное небо с величественно плывущей по ней луной. Валера на негнущихся ногах подходит ближе и смотрит на блик теплого верхнего света в замершей навсегда радужке. Его цвет оставляет обманчивое ощущение искусственности происходящего. Человек, бывший по обе стороны добра со злом и выбравший в итоге правильную, не может вот так просто стать частью вечности. Валера не моргая смотрит на кривой изгиб обескровленных губ, пыльно-молочную кожу, собравшуюся в уголке глаза слезинку. Он роняет подбородок на грудь, зажмуривается, стискивает зубы и съеживается весь на своем месте от недвижимого взгляда, который никогда больше не увидит полную луну. “Не смотри на меня так, Валер. Я ни в чем не виноват. Бери у меня все, что надо. И обещай, что никогда не потеряешь облик храброго мальчишки, которому я протягивал руку и предлагал дружить. Даже после смерти я хочу быть твоим другом, а не становиться поводом для мести и причиной рождения зверя”, — губы не двигаются, но кровь еще хранит в себе предсмертное желание Лёвы Хлопова.