кантарелла

она стояла у доски с рукописным конспектиком — единственная, кто действительно постарался над выжимкой объёмного реферата по истории. такая высокая, такая статная, такая уверенная в себе и в проделанной работе, что аж тошно. похожая то ли на лисичку, то ли на лебёдушку — порочное дитя межвидового скрещения. только вот человеческого в ней было целое нихуя. «таким образом, идеи великой французской революции оказали колоссальное влияние на человечество, став символом борьбы за свободу и…». бла-бла. как же похуй. эрика демонстративно зевнула в полный рот, поморщилась и принялась быстрее скроллить ленту инстаграма, всем своим видом показывая незаинтересованность как темой выступления, так и самой выступающей. она надеялась, что голос кайлы дрогнет от этой метафорической пощёчины, но чем усерднее картман старалась выглядеть отстранённой — тем убедительнее звучал рассказ одноклассницы. но одна деталь выдавала её со всеми потрохами — жаль только, что взор туповатых, взращённых на тиктоке зрителей (в лице присутствующих в кабинете здоровых лбов) не замечал ничего дальше собственного носа. кайла то и дело поправляла ворот уродливой лиловой водолазки, совершенно не сочетающейся с цветом волос. ничего криминального, ничего сверхъестественного — подумаешь, шею натёрло тканью или обычное беспокойство. но эрика знала правду. и кайла знала правду. и этого было достаточно.

***

они никогда не были подругами: так, тусовались в общих компаниях, жили на одной улице, ходили друг к другу в гости без особого удовольствия; да и вообще — дружбы между девочками не существует (так говорила мама, обнаружив фотографию хмурой рыжей еврейки на рабочем столе дочери). никогда не были врагами: «враг» — слишком громкое, слишком мощное для женщин слово. сколько эрика себя помнила — их называли соперницами. и это казалось до омерзения тупым — было бы в чём соперничать! ни ботанская учёба, ни должность старосты, ни блюющие или нищие парни её совершенно не интересовали — и неправильным. но исправлять положение дел никто длинноногий, веснушчатый, плоскодонный и носатый не стремился, поэтому эрика делала вид, что её всё устраивает. «соперницы». ага. как же. в детстве они дрались похлеще мальчишек; стэн и кенни часто попадали под горячую руку, пытаясь разнять двух сцепившихся малолетних идиоток. не сосчитать, сколько нотаций пришлось выслушать им обеим от родителей: «девочки так себя не ведут», «это неженственно», «ты должна», «ты обязана» и прочий кал. эрика честно пыталась вспомнить, когда же ссанье в уши подействовало и на кого первее, но память о завершающей кровавой стычке будто бы стёрлась. может быть, дело в том, что каждый раз они выясняли отношения подобным образом, как в последний; не существовало ничего предшествующего и будущего — только скопившиеся ярость и злость, наконец-то нашедшие выход наружу. а возможно, эрику тогда отлупил очередной мамкин любовник, когда девочка влетела в спальню родительницы со слезами на глазах и разбитой губой, тем самым помешав двум животным совокупляться. история умалчивает. но правда в том, что эрика кайлу уже много лет и пальцем не трогала, даже не прикасалась. а если случалось так, что им приходилось держаться за что-то одновременно или последовательно — всегда вытирала место, где ранее была рука мерзкой заразной еврейки, влажной салфеткой и брезгливо морщилась. вжимала широкие плечи в окошко автобуса, если доводилось сидеть рядом, никогда не делилась ни личными вещами, ни учебниками и уж тем более не пила из одной бутылочки и не ела чипсы из одной с кайлой пачки, даже если умирала от жажды или от голода. в общем, делала всё, чтобы показать своё пренебрежительное отношение и при этом не выслушать очередную тонну нравоучений. с физического поля боя они незаметно перешли на словесное или невербальное, и это стало такой же обыденностью, как порванные колготки, разбитые колени и выдранные клочки спутанных волос, а ещё в значительной степени подкармливало разрастающийся в разные стороны, как бока эрики, статус «соперниц». но апогея их бессмысленное и беспощадное противостояние достигло совсем недавно — на тусовке в здоровенном стэновом домище за городом, рядом с конопляными плантациями марша-старшего. картман, изрядно подвыпившая, кому-то прилюдно проспорила (обнаглевшего белобрысого кого-то позже наказали родители за утопленный в унитазе телефон, который девушка «случайно» уронила в зловонное отверстие), а потому должна была либо поцеловаться взасос со скоттом малкинсоном, либо сыграть в бирпонг с чумной жидовкой. хоть выбор и казался очевидным, делать этого крайне не хотелось, однако в самый ответственный момент у разнервничавшегося девственника-диабетика упал сахар. но даже через плотную джинсовую ткань штанов отчётливо просматривалось, как поднялось кое-что другое. картман смеялась до слёз и утирала влагу в уголках глаз мизинчиком в надежде не размазать яркий макияж и по-кошачьи острые стрелки, пока щупленький прыщавый задрот пытался прийти в себя и не отбросить коньки. в какой-то момент одноклассникам это надоело, и ребята напомнили про альтернативный вариант. спор есть спор. деваться некуда. хотя, конечно, если бы эрика была трезвой и если бы малкинсон не загибался со стояком, чем сильно улучшил настроение девушки, то она бы послала всех далеко и надолго и просто пошла домой. бирпонг есть бирпонг. жидовка есть жидовка. правила простые: нужно закинуть как можно больше шариков для настольного тенниса в стаканчики с пивом своего соперника — соперницы — и, если ты попал, оппонент осушает его до дна; побеждает тот, кто закинул больше шариков (или тот, кто ещё в состоянии стоять на ногах). эрика утешала себя мыслями, что пиво тоже можно отнести к разряду антисептиков из-за наличия почти пяти процентов этилового спирта, а значит, шарик, побывавший в руках хитрой еврейской мышки, окажется обеззараженным. на игру кайла согласилась тоже нехотя, но отказаться — значит проиграть, а проигрывать брофловски ой как не любила. ёбаный синдром отличницы — быть лучше всех, всегда и во всём. смотреть противно. вполне возможно, что именно благодаря мерзкой натуре рыжей еврейской метёлки общество навесило на них эти дурацкие ярлыки. как и ожидалось, с каждым новым ходом разрыв в счёте особо не увеличивался, постоянно стремясь к нулю. картман кривилась, морщилась и громко ругалась из раза в раз, когда кайла попадала в стаканчик или бросала мимо, задевая практически невесомым снарядом, вырывавшимся из собственной ладони, пухлые руки одноклассницы. когда эрика мазала, лисья лебёдушка не скупилась на колкие комментарии, а когда попадала — молча выпивала содержимое стакана, смотря на девушку по другую сторону стола исподлобья. если честно, кайле не нравился алкоголь, не нравилось пить, и делала она это скорее из принципа. но, как бы брофловски ни старалась, астеническая конституция тела, низкий имт и практически полное отсутствие опыта в попойных делах внесли свою лепту — перед ними обеими оставалось по три стаканчика, но кайла уже не могла твёрдо и уверенно стоять на ногах, да и количество острых фразочек, вылетающих из её рта, значительно поубавилось. «это победа», — подумала эрика, когда кайла чуть не наблевала на свою ужасающе безвкусную юбку в пол, но сумела сдержать позыв. «это пиздец», — подумала эрика, когда кайла, чудом удержав равновесие после подавленного приступа тошноты, уставилась на неё осоловелыми глазами и расплакалась при всех, а после убежала наверх, оставив замолчавших, тоже будто бы застывших присутствующих в полном замешательстве. и, конечно же, картман пошла за ней. не могла не пойти, хоть внутренний голос и говорил ничего не делать, не соваться в эти дебри, не зарываться в чужие безумие и истерики. картман и людям-то не особо сочувствовала по жизни, а что уж говорить о кайле: человеческого в ней — ноль. — и что это за хуйня? девушка умывала раскрасневшееся лицо — могла бы хоть дверь в ванную комнату закрыть, даже долбиться не пришлось — под мощным потоком холодной воды. услышав до боли знакомый голос за спиной, она вздрогнула, но повернула вентили на кране, отстранилась от раковины, вытерла физиономию влажными ладонями, что не сильно-то и помогло. — это я должна тебя спрашивать, — отрезала брофловски, не особо контролируя высоту тона и громкость голоса из-за наступившего опьянения. — картман, что за хуйня?! эрика молча подошла ближе, в кои-то веки решив не встревать в бредовый жидовский монолог. — почему ты ведёшь себя, как… как… — кайла сжала руки в кулаки, повернувшись к девушке, но нужных слов подобрать не смогла. — как кто? как соперница? — как ебланка! — злость в её глазах, радужка которых казалась зеленее сочной весенней травы на фоне алых от слёз белков, закипала, как когда-то давно. — соперницы в чём?! с чего ты вообще это взяла?! они грызлись. по пустякам и по важным поводам. бесились сами и бесили друг друга. иногда даже дрались. но всегда мирились, быстро забывая о склоках. они были подругами большую часть времени, а иногда, когда кайла ссорилась с бебе и венди, были даже лучшими подругами. и были врагами, самыми заклятыми в мире врагами, когда не могли что-то поделить, но это длилось недолго. они были собой — такими, какими есть, без прикрас, вдолбленных в голову стереотипов и поведенческих паттернов, без родительских науськиваний, без каши в мозгах. им было хорошо друг с другом. как картман могла об этом забыть? никакие они не соперницы. не ожидая от себя подобной отчаянной храбрости, картман коснулась порозовевшей впалой щеки, усыпанной созвездиями веснушек, кончиками пальцев. нежно. тепло. и вовсе не противно. если соперницами быть не нравится и не хочется, если слово «враг» — слишком громкое слово для женщин, и если дружбы между девочками, как говорила её мама, не существует, то тогда остаётся лишь один вариант. вариант, о котором эрика пыталась никогда не думать, но, к счастью или к сожалению, у неё это получалось плохо. словно магнит, их губы соприкоснулись.

***

кайла знала, что эрика знала, что под уродливой лиловой водолазкой, скрывающей шею от взоров посторонних, скрывались такие же лиловые следы амура. и этого было достаточно.