Это осталось после меня?

Меня зовут Себастьянов Григорий Григорьевич. Мне было 30 лет, когда меня насмерть сбила машина. По крайней мере, так было написано на бирке, которая привязана к большому пальцу моей ноги. Все вокруг ощущалось как-то странно, не так как я помню или, казалось, помнил. Судя по всему, я был доставлен в это помещение не только что, так как моя грудь уже была кем-то асимметрично разрезана и ни один из органов уже нельзя назвать кровоточащим. Оббежав комнату глазами, я понял, что лежу на металлическом столе в окружении медицинских приборов. Стоило догадаться: где же еще лежать мертвому телу? В глубине кабинета стоял стол, на нем творился сущий хаос: папки с документами были беспорядочно раскиданы, с ними же лежал дешевый потрёпанный шарф с мозаичным узором, который неловко прикрывал давнишний ломоть хлеба. Дедуктивным методом я заключил, что неаккуратный разрез на груди был вполне закономерным результатом. Мои раздумья прервал внезапный щелчок и не менее внезапный цокот каблуков. Видимо, явился сам врач. Удивительно, но она совсем не была похожа на хозяйку такого бардака. Ее волосы, заплетенные в высокий хвост и обвязанные черным бантом, в свете операционных ламп, казались будто шелковыми. На фоне белоснежной кожи, ее черные глаза казались настолько большими, будто они способы украсть остатки моей души. Ей удивительно шел белый врачебный халат, но совершенно не подходила профессия анатома, тем более «патолого». Интересно, а я все так же лежал бы здесь, если бы встретил ее при жизни? Мне даже не стыдно признать, что помани она меня сейчас пальцем, я бы встал, несмотря на мое нынешнее положение. Но наблюдать за ее действиями было в разы интереснее, чем фантазировать о ней. Зайдя в кабинет, она включила музыку, мелодия резко пронзила меня, что начало казаться, что я и не в морге вовсе, а где-нибудь на звукозаписывающей студии в Америке 70-х. Никогда бы не подумал, что услышу заводные мелодии рок-н-ролла на границе жизни и смерти. Сама девушка уже стояла у книжного шкафа, который при всей его громоздкости я не сумел заметить, и вытягивала оттуда какую-то книгу. Приглядевшись, я увидел на форзаце надпись: «Патологохахатом. Истории из морга». Наверное, она действительно любит свою работу. Врачесса полистала эту книгу пару минут, несколько раз мне даже удалось увидеть ее улыбку. Но вот ее глазки взглянули на часы, руки отложили книгу и ножки подошли ко мне. Вблизи она выглядит еще прекраснее. Мне наконец-то удалось разглядеть ее имя на бейджике- Алиса. Она прикоснулась ко мне, и жар ее руки растёкся по всему моему телу. Еще бы чуть-чуть и, я клянусь, мое сердце началось бы снова биться. Меж тем она черкнула какие-то заметки у себя в блокноте и взялась за какой-то медицинский инструмент. Надо признать, скальпель ей был к лицу. Пока она изучала мои органы, в моей голове всплывали картины из моей прошлой жизни: вот я стою в маленькой душной хрущевской квартирке и смотрю на варящуюся лапшу быстрого приготовления; вот я закупориваю дешевую бутылку вина; вот я натягиваю галстук, стараясь не задушить себя, и иду на работу в осточертевший офис; вот мне звонит мать, в очередной раз обвиняя меня в моей никчемности, будто я сам не догадывался. Во мне не было ни надежды, ни любви, а единственное, что я вероисповедовал была «новая жизнь с понедельника». За свои 30 лет я нажил ничего и умер никем. Черт, это совсем не то, о чём я сейчас хотел бы думать. Если на чистоту, то лучше бы я сейчас не думал вообще. Я даже умереть нормально не смог. Я вновь обратил внимание на девушку, которая крутилась вокруг меня, в надежде, что исследование моих внутренностей как-то вытащит меня из пучины гнетущих мыслей. Но мой мозг уже не желал останавливаться. Если бы я только мог усмехнуться: смерть еще более иронична, чем моя жизнь. Если бы я только знал, на чем все закончится, то затянул бы тогда этот чертов галстук туже. Если бы я навсегда мог остаться здесь, в этом кабинете. Если бы я только мог беззаботно смотреть на Алису все оставшееся время, отведенное мне в этом мире. Но я не думал, что правило «счастье не может быть вечным» распространяется даже на жизнь после смерти. Неожиданно на меня нахлынули все те чувства, которые я подавлял в себе годами: скорбь, бессилие, печаль, злость, обида, страх. Мне казалось, что сейчас лежа со вскрытой грудью на операционном столе, мои глаза наполнятся слезами. От раздумий меня отвлек грохот: Алиса вскочила, а ее и без того большие глаза смотрели как две луны прямо в мои глаза. И вдруг я осознал, что по моим щекам катились обжигающие, катящиеся градом слезы. В один момент я почувствовал все, что было в этом мире, я все понял! К черту все библии, кораны и торы, есть только одна истина, настолько невообразима простая! И вот мои уста было раскрылись, чтобы жечь глаголом сердца людей, раскрыть вам, смертым созданиям, всю правду этой жизни, Но он не успел.