ты убьешь меня

*** ...ты же знаешь, что я – очень сильно, всему вопреки, до отчаянья, до беззаветной и жуткой тоски, ты как выстрел в упор, как прыжок, как удар, как война, оголтелый пустырь, разбомблённая взрывом страна, моя нежность и злость, всё, что было во мне сожжено, обними меня так, как не делали очень давно, стань атакой в бою, меткой пулей, надёжным мечом, я хочу жить, не зная, что каждый из нас обречён... Светлана Усс *** Волны холодным широким языком лижут пятки. Океан сегодня похож на ласкового котенка, но это явно не надолго: далеко над горизонтом потихоньку начинают сгущаться тучи. Но пока — солнце палит как в последний раз в жизни, песок греет лопатки, и все хорошо. Слева слышна мягкая поступь. Джон, не открывая глаз, вполголоса произносит: — Джек, мы уже обсуждали это. У меня нет никакого желания продолжать бессмысленный спор с тобой. Человек делает еще пару шагов и будто нарочно становится так, что с точностью до миллиметра загораживает Джону солнце. Обладателя тени хочется согнать, как муху, чтобы не мешался, но лень даже рукой пошевелить. Слишком он разморенный сейчас. — Но что насчет бессмысленного спора со мной? — мягко мурлычет тот. О. Вкрадчивая ласка и темнота. О. Бен. Джон распахивает глаза и чуть дезориентированным взглядом таращится на него снизу вверх. Смаргивает дымку, фокусирует взгляд. Лицо Бена привычно безучастное и пустое. Сегодня он красуется в фиолетовой рубашке в полосочку; ее рукава подвернуты до локтей, обнажая светлые редкие волосы на руках и тонкие вены. Изящно. Красиво. — Ты принял меня за Джека? Какой после этого из тебя следопыт? — влегкую поддевает его Лайнус. — Я следопыт, а не следослух, Бен. — Да, точно, — он капризно и немножко театрально надувает губы. — А вот я бы тебя узнал, подкрадись ты ко мне. — Это еще как? — Джон щурится. То ли из-за слепящего солнца, то ли из-за недоверия к собеседнику, то ли из-за слепящего как солнце собеседника. — У тебя походка человека, который точно знает, куда и зачем направляется, — его синие глаза почему-то смеются. Джон не может не улыбнуться им легонько в ответ. — Так что вы там с Джеком снова не поделили? Улыбка слетает с губ в то же мгновение. Первый порыв Джона — искренно ответить ему: мы не поделили оружие или людей или роль главного или тебя. Но говорить такое Бену — себе дороже. Нельзя позволить ему думать, что у них есть небольшие разногласия, а у него — немаленькие шансы в конец их рассорить. И победить. Хотя Бен такой, что и сам это поймет. Рентгеновским зрением просканирует каждого из выживших и увидит то, что так тщательно они прятали от мира (и от него в частности. особенно от него). Джон знает, каково это — его то самое умение узнавать, что на душе. Сам не раз был подопытным кроликом. Обиженно поджимая губы, Бен по-своему, но довольно близко к правде трактует его молчание. — А-а, ясно, опять я кругу непосвященных. Что ж, ну, я пойду, не буду мешать тебе молчать. Вздернув кверху подбородок, он перешагивает одной ногой через бедра Джона. Когда он уже отрывает от земли вторую, Лок в одно мгновение выпрямляется из лежачего положения в сидячее. И ловит рукой его ногу. Ладонь прижимается плашмя к голой коже в промежутке между тяжелыми ботинками и подвернутыми до коленей штанами. Пальцы чуть-чуть греет от чужого тепла. — Хочешь подсесть ко мне? Бен деланно-перепуганно смотрит на него сверху вниз и дергает ногой, но хватка на его тонкой щиколотке слишком крепкая. Он скорее упадет в песок, чем высвободится. Поза смешная, широко расставленная, — вроде бы через Джона и перешагнули, но не обеими ногами сразу, одна по левую сторону от его тела осталась, вторая — по правую. — Вовсе нет, — Бен кривит поцарапанное лицо. — Что, боишься испачкаться? — Джон усмехается мягко. — Бедного мальчика с серебряной ложечкой в заднице вывели из коттеджа на природу? Это, ожидаемо, воспринимается как оскорбление. — Ты же знаешь, что я родился на острове! — Мы оба знаем, что это далеко не так, — Джон дарит ему еще одну беспричинную улыбку и корябает короткими ногтями его щиколотку. — Докажи, что ты не промох. Сядь со мной. Он никогда бы не сказал что-то настолько грубое кому-то еще, но он так же знает, что Бен хочет, чтобы на его болевые точки с силой нажали, чтобы его поуламывали. Лайнус хочет, чтобы он искренно считал, что идея "присесть и остаться" исходит от него самого, а Бен, вообще-то, против нее. Его классическая манипуляция. Заставить человека считать, что тот такой умный и что к идее тот пришел самостоятельно (без помощи от мягких бледных рук), а потом — захлопнуть за бедным дурачком ловушку. Проблема в том, что Джон в эти ловушки больше не попадается. Локк знает его манипуляции на зубок. Была возможность хорошенько поизучать, понимаете ли. Проблема в том, что Бен знает, что Джон знает. Проблема в том, что в данный момент их разговоры походят не на игру разумов и манипуляций, а на искусный старинный танец, где каждый танцор знает свою роль и исполняет ее с ревностным извращенным наслаждением. — Оставайся. — Ладно, ладно, Джон. Бен вздыхает нарочито уставше, но Джон видит, что он доволен, даже сквозь его маску деланного раздражения. Он видит потому, что ему позволяют это видеть. Когда Бен по-настоящему хочет, то никто не может понять его настоящие эмоции. Они скрыты под множеством слоев лжи и пыли. — Уберешь, может? — он кивает вниз на щиколотку. Джон спешно отдергивает руку, снова откидывается назад и погружает локти в песок. Его серая потрепанная футболка парусом от ветра вздувается на груди. — Да, конечно, извини. Бен усаживается на мокрый белый песок рядом с ним, но только чуть ближе к линии океана. Специально ведь так сел, да? Чтобы Джону ничего, кроме его спины и затылка, видно не было? Теперь его совсем прочитать нельзя будет. Бен стаскивает с ног ботинки, прилежным учеником ставит их бок к боку возле себя. Теперь океан лижет босые пятки им обоим. Джон наблюдает за его шуршаниями сквозь полуприкрытые ресницы и выдыхает: — Расскажешь, зачем остался? — Ты же меня попросил. Ответ выходит таким будничным и легким, как будто само собой разумеющееся, как будто Бена каждый день именно о таком и спрашивают. Джон качает головой. — Нет, ты сделал так, чтобы я подумал, что я тебя попросил, но на самом деле ты изначально этого хотел. Его спина не напрягается даже ни на секунду. Чертовски хороший актер. — Ну и зачем мне это? — Бен оборачивается на него через плечо и нарочито громко зевает. — Звучит слишком сложно для обычного разговора на берегу океана, разве нет? Придумай что-нибудь попроще. — Я поэтому и спрашиваю: что ты задумал. — Ничего кроме солнца, моря и тебя, Джон. Клянусь. Бен подтягивает левое колено к груди, укладывает на него подбородок и улыбается. Почему-то ласково — так, должно быть, улыбается маньяк своей жертве за мгновение до убийства. Джону в свете его улыбке беспричинно тепло. Теплее, чем под экваториальным солнцем. Теплее, чем на наэлектризованным предгрозовым воздухе. Хотя, возможно, это все-таки солнце. А у него уже скоро солнечный ожог будет. — Врешь и не краснеешь. — Правду говорят только те, у кого нет остроумия, — певуче расстягивая гласные, отзывается тот. Джон не без труда вспоминает цитату, книгу, писателя и недовольно морщится. — Давать тебе Достоевского тогда определено было ошибкой. — Начнем с того, что запирать меня в бункере в целом было ошибкой. Ветер, забавляясь, ерошит его короткие волосы, а Джону невольно захотелось их огладить следом, привести в порядок (или, может, растрепать еще больше?.. зависит от обстоятельств). Но через пальцы он пропускает только мелкие белые бусинки песка. Не больше. Он, подшучивая, спрашивает: — Условия были не как в пятизвездочном отеле, да? На ужин вместо курицы была твоя собственная кровь. — Не то чтобы сейчас хоть что-то поменялось, Джон. Или ты не заметил этого? Неужели совсем на меня не смотришь? — Бен обводит ладонью в воздухе свое лицо. В его голосе слышна ответная насмешка, очень тонкий намек на флирт. Но по поводу "не поменялось" он действительно прав. Несколько дней назад Джек весьма красочно подразукрасил кулаками его лицо, но сейчас оно стало потихоньку подживать: припухлость ушла, да и синяки побледнели. Не в порядке только губы, они все в красной сеточке ранок. Локк на них стабильно раз в минуту застревает взглядом. — Тебя это, наверное, возмущает. То, что ничего не поменялось, да и сам факт плена тоже, правда? Его подытоживание оказалось чересчур спешным, потому что Бен с сомнением качает головой. — Нет. Меня не возмущает, а поражает, что ты теперь даже не чешешься с того, что произошло тогда, в бункере, когда я успешно от вас свалил. — Что было, то прошло, — туманно произносит Джон, но Бен не позволяет ему продолжить лить воду. В искренной жажде хлеба и зрелищ Лайнус подползает чуть ближе к нему. Опускает ладонь на песок в опасной близости от его бедра и наклоняется. — Помнишь, ты из-за меня потерял двух своих людей. — Они не мои люди. Слабая, ничтожная попытка обороняться. Джон и сам это понимает, но ничего поделать не может. Бен тянется еще, его глазища оказываются нескольких сантиметрах от. Настолько близко, что Джон практически может ощущать прикосновение его носа к своей скуле, а губ — к шее; но все-таки достаточно далеко, чтобы оставить прикосновение призрачным и нереальным. Чужое хмыкание отталкивается от его щеки игривым вздохом. — Помнишь их? Помнишь Анну-Люсию? Либби? Разве тебе их не жаль? Голос деланно-участливый. Лживый насквозь. Бен считывает его сознание с поразительной легкостью. Возможно, у него слишком открытое и мягкое лицо для кого-то, кто хочет врать гениальнейшему манипулятору и нарциссу. Как бы Джон ни пытался спрятать эмоции за непроницаемой маской, у Лайнуса каждый раз каким-то неведомым образом получается залезть под самый ее край мягкими пальцами, чтобы в итоге грубо и резко сорвать, разодрать до крови и обнажить всю джонову сущность. Это каждый раз неловко. Это уже привычно. — Ты уверенно и нагло врешь сородичам о том, какой ты мудрый, добрый и хороший. Но на самом деле ты слишком предан острову и плевать на них хотел. И ты сделаешь все, что остров тебе скажет, не так ли? Ему действительно не настолько не наплевать на людей. На самом деле если бы время пошло вспять, Джон все равно бы позволил этому всему случится. Всему: начиная с манго на сегодняшний завтрак и смерти Либби, заканчивая знакомством с Беном и авиакатастрофой. Джон едва ощутимо дергает головой. — Если это будет стоит того, то да. — А если скажу я? — Бен понижает голос до шепота и заглядывает большими глазами снизу вверх. Вопрос повисает в воздухе неотвеченным. Бен издает довольное хмыкание и отворачивается лицом к океану. Дыхание у щеки пропадает, разом становится как-то пусто и не так жарко. — Так я и думал. — Что думал? — Ты сейчас настолько же жесток, насколько был немощен сидя в коляске. — Не тебе меня за жестокость осуждать, — нехотя в полсилы огрызается Джон, слегка задетый за живое упоминанием прошлого. — Смешно! Вы все ненавидите меня и считаете монстром, при этом отказываясь признавать, что в вас растет точно такое же уродство. Слова и его смех — Боже, он действительно рассмеялся, сухо и мелко, но рассмеялся — режут слух. Джон чувствует себя выставленным напоказ, страшным, настоящим. Неприятное ощущение. Джон — сплошь затупившиеся тлеющие углы: просранная вникуда целая жизнь, инвалидная коляска и должность упаковщика коробок, затяжная депрессия и проблемы с семьей, с людьми, с собой. Остров подарил ему шрам на глазу и возможность забыть о прошлом. Разве оно имеет теперь значение, если здесь запросто можно стать кем-то более лучшим, более светлым, более... живым? Но Бен — Бен не позволяет. Он вынимает из груди окровавленную скомкавшуюся душу лишь интереса ради. Рассматривает ее. Спрашивает с сухим исследовательским любопытством: — Скажи, Джон, тебе было больно падать с восьмого этажа? Или: — Скажи, Джон, ты бы смог убить собственного отца? Потому что он прямо здесь. Или: — Скажи, Джон, как у тебя получилось стать чудом и встать с коляски на ноги? Там, где обычные нормальные люди видят неприятную тему для разговора, Бен видит чужое слабое место и возможность для разворота своей деятельности. Он с очаровательной мордашкой выслушивает сокровенные секреты собеседника в ходе самой обычного и на первый взгляд безобидного разговора, запоминает информацию, а потом использует ее против человека, которого называл другом день назад. Он знает все, что нужно, и потому безошибочно распознает слабину и бьет в самое больное. Джон не настолько туп и наивен, чтобы рассказывать Бену всю свою подноготную с первой же встречи. Джон даже психологу, даже Хелен о травмах своих не рассказывал, что уж говорить о ком-то еще. Однако Лайнусу это и не нужно. Он добивается всего сам. Он — единственный человек на острове, кто знает Джона. Да и не только острове, а в мире в целом. Знает досконально: от первых детских шагов до бессонной ночи (последней бессонной ночи. он не спал перед рейсом). Джон ни за что бы не открылся сам, никому, но у Других есть целые папки документов на пассажиров и его мнения на самом-то деле никто не спрашивал. Бен вызубрил его папку, не спрашивая разрешения. Бен знает, каким он жалким был до крушения на острове и не позволяет об этом забыть. Бен не позволяет забыть о прошлом себе, реальном себе, настоящем себе, и это больно. Но по-своему правильно. Можно сказать, Джон ему даже... благодарен в каком-то смысле? Охрипшим, будто он звал на помощь посреди джунглей несколько часов подряд, голосом Джон говорит: — Я не ненавижу тебя. Бен, вдруг ставший серьезным, оглядывается на него через плечо. — Я знаю, Джон. Но ты скорее единственное исключение из правила, ненароком правило и подтверждающее. — Прямо-таки единственное исключение? Бен на его усмешку и очевидное заигрывание не обращает никакого внимания. Продолжает, щуря на нем подслеповатые глаза: — Не притворяйся удивленным! В конце концов даже остров всегда признавал тебя особенным. Так кто я такой, чтобы это отрицать? — Ты постоянно это отрицаешь, потому что завидуешь и ревнуешь отсров ко мне. Или даже наоборот. — Разве ты можешь быть так уверен? — Бен едва заметно сжимает чуть сильнее челюсти. — Я знаю тебя. А еще я знаю то, что ты все-таки не зря ко мне сейчас подошел. Бен издает вопросительный, поощряющий к продолжению горловой звук. Джон неожиданно ловит себя на желании податься вперед и хмыкание это сцеловать с растресканных губ. С силой отмахивается от назойливой мысли. — Ты уже что-то задумал, что-то, что поможет тебе вновь повернуть ситуацию в твою сторону и выйти отсюда победителем. А теперь просто выжидаешь нужный момент. — Не правда! — с придыханием восклицает Бен, все его лицо горит праведным гневом от незаслуженного оскорбления, и Джон так ужасно, ужасно хочет ему поверить. — Когда это случится, Бен? Сегодня? Сейчас? И тут настрой наконец меняется. Нашел-таки на нужную точку, нажал. Дождался. Бен закрывается, его лицо — вновь лед, маска, он ничем не выдает настоящих мыслей и эмоций. Ничем — для любого другого собеседника, но не для Джона. Локк видит, как нервно закапываются поглубже в мокрый песок его пальцы. Он поджимает губы, пытаясь сдержать усмешку, и подсовывает под чужую ладонь палец. Спустя секунду это прикосновение кажется слабым, недостаточным, и он обхватывает чужое запястье, тянет на себя. Ладонь Бена приземляется аккурат на его колено. — Тебя опять выдали пальцы. Сожми лучше это. Когда Бен молча пытается сбежать рукой вниз на песок, Джон накрывает ее сверху своей ладонью и немного сильнее вдавливает в коленку. С губ Лайнуса срывается явно неконтролируемый (...или тщательно разыгранный?) вздох. — Не ты один умеешь дразниться, родной, не ты один владеешь игрой. Пора бы уже понять это. Не первый день знакомы. От его, теперь уже более чем очевидного, флирта Бен зажигается как лампочка. Знакомая территория, верно? Он усмехается мягко. — Кстати об этом, у меня нет серебряной ложечки в заднице, как ты говорил. Может, хочешь проверить? Джон улыбается ему в ответ и перестает давить сверху ладонью на ладонь, вообще ее убирает, предоставляет свободу. Одно из основных негласных правил в их отношениях — необходимость сохранять баланс. Не перебарщивать с прикосновениями и с заигрываниями, не переслащивать, ходить по канату, натянутому через пропасть, и ни в коем случае не падать. Иначе... а иначе что случится — Джон предпочитает не думать. Поэтому они всегда так: два шага вперед и сразу же пять назад. Бен зависает взглядом на его колене. Комкает в пальцах грубую коричневую ткань и настороженно замечает: — Ты не торопишься сообщать обо мне своим. Воздух душный и накаленный, но еще отвратительно влажный, как всегда бывает в моменты перед сильнейшей грозой. Дышать с каждой секундой становится все труднее. — Они не мои, — машинально поправляет тот, — Не тороплюсь, потому что не вижу смысла. Я все равно единственный, кто может с тобой справиться. Фраза звучит чересчур пафосно, но она является правдой. Возможно, Джон — единственный, кто может и хочет с ним справляться? Возможно, он хочет борьбы, хочет, чтобы его вызвали и чтобы с ним сразились один на один? Возможно, он в прошлом так близко к сердцу понимал значение фразы "невыносимая легкость бытия", что теперь хватался за каждое усложнение — за Бена — настолько цепко, насколько в принципе мог? — Не льсти себе, Джон. Он снова может видеть признаки слабого довольства Бена на его лице, несмотря на сказанные им слова. Его рука перестает сильно сжимает коленку, вместо этого скорее поглаживает через брюки. Ощущается приятно. Даже чересчур. Джон ловит его руку в свои, осторожо, как стремящуюся упорхнуть пташку. Он на секунду думает, что Бен сейчас вырывет с силой руку и оттолкнет, но тот позволяет всему случится так, будто и не подозревает, к чему все идет (а он не не подозревает, он не идиот). Джон быстро, почти невесомо касается приоткрытыми губами чужого запястья, выступающей сбоку косточки и тонких синих вен, чтобы тут же руку отпустить и позволить ей упасть, плашмя удариться о землю. Он говорит, вполголоса и скорее не Бену, а куда-то в океан: — Это самый худший вариант любви — когда вы понимаете друг друга настолько хорошо, что порой лучше, чем себя самих. Внимательно наклонив голову чуть набок, Бен обрабатывает полученную информацию с секунды три, а затем просто хмыкает. — Джон Локк, да вы действительно философ, — дразняще выдыхает через рот Бен. Он обнимает зацелованное запястье пальцами другой, правой руки и словно неосознанно задевает подушечкой большого ту косточку. Для человека, который столь нагло и часто нарушает чужие личностные границы, он порой слишком смущается, когда его физические границы нарушают другие люди и без его разрешения. Джону это (и приставучесть, и смущение тоже) почему-то нравится. Наконец Бен отпускает запястье и добавляет вдруг посерьезнившим тоном: — Впрочем, с этим утверждением нельзя не согласиться. — Я знал, что ты оценишь. Джон снова откидывается назад, опираясь на локти и елозя ногами по песку. — Знал? — опять меняя голос на высокий и насмешливый, переспрашивает Лайнус. Он улыбается широко и неприятно, до показавшихся белых акульих зубов. — Ладно, надеялся. Бен не отвечает, отворачивается к воде. Джон смотрит на его кривую спину и задумывается, стала ли она такой покареженной только после операции или его осанка всегда была ни к черту? И еще почему-то стыдно и одновременно жутко хочется узнать — увидеть — есть ли на его спине шрамы, а если да, то какие из них Джека, послеоперационные и спасшие ему жизнь, а какие — реальные? Океан накатывает волны, одну больше и страшнее другой. Джону всегда нравилось наблюдать за разбушевавшейся стихией (особенно в компании. особенно в правильной компании), это все равно, что понимать, что сейчас грядет что-то очень страшное и неизбежное, но не бежать спасаться. Все равно, что в ответ на рев дымного монстра остаться на месте, дождаться прилета хтони и заглянуть в самую душу острова. Все равно, что целовать чужие изящные запястья, вместо того чтобы предупреждать "Своих" об опасности. Джон смотрит на улыбающегося Бена и думает: шторм никогда не начинает ни с того, ни с сего. Иногда на полную раскачку океану требуются часы, если не дни. Это правило он, оказавшись впервые за жизнь на острове, почти сразу понял. К счастью, у него было все время мира и огромное терпение, чтобы никуда не спешить и просто наслаждаться. И у Бена, кажется, тоже. Хотя... и не всегда. Прямо как сейчас. Лайнус брякает вдруг в тишину: — Давай поплаваем? Одновременно вместе с этим он принимается расстегивать рубашку. Пуговицу за пуговицей. Под ней оказывается еще один слой одежды, тонкая майка. И как только не душно в жаре таким упакованным ходить? Снимать майку он явно не планирует, но Джон и так замечает, как сверху из-под нее виднеются седые жесткие волосы на груди и открывается еще чуть больше незагоревшей кожи (для Джона это до сих пор дико. он-то под жарким экваториальным солнцем уже весь остров туда-сюда излазил, обгореть сто раз до лушпаек на предплечьях, но в итоге таки покрыться здоровым бронзовым загаром. Бен же рядом с ним выглядит бледным как смерть). Ну и ладно, что майку не снимет. Джон увидит его шрамы в другой раз. Обязательно увидит — он уверен (благо, время на острове настолько же бесконечно вечно, насколько и смертельно ограниченно). — Ого, кто-то в конец решил разрушить субординацию? — лениво шутит Джон, на что тот жмет плечами. Благодаря его движению, до конца расстегнутая рубашка плавной птицей соскальзывает с плеч вниз, комкается в грязи. Даже жалко. Хорошая же вещь. Солнце мигает лучиками в последний раз и скрывается за нависшей на полнеба тучей. — А она у нас вообще была? — с легкостью парирует Лайнус. — Думаю, тогда, когда ты в первый раз был моим пленником, да. — О, да тебя заводит упоминать это при каждом удобном случае, правда? Любишь, что ли? Любит. — Нет, я просто пытаюсь тебя заболтать, чтобы ты об океане и думать забыл. Бен отвлекается от складывания рубашки в идеальный квадратик и оскорбленно всплескивает в воздухе руками. Трещинки на его искривленных губах рвутся глубже и принимаются чуток кровоточить. — Ну что ты, Джон! Я обещаю, что не причиню тебе вреда! Давай же. Ему стоит сказать нет, спасибо; или у нас нет ни нужной одежды, ни одного полотенца, почему тебя как самого аккуратного и брезгливого человека это не смущает?; или я не хочу плавать с кем-то вроде тебя; или скоро шторм, это небезопасно или здесь явно есть подвох; или ты попытаешься утопить меня при первой же возможности, как и я — тебя; или если мы туда залезем, я захочу сцеловать соль с твоих щек и плеч, и губ, и ты мне обязательно ответишь, и тогда нам обоим придет конец, и мы оба ко дну пойдем вслед за обломками 845; или... Джон знает, что это ловушка, но хочет верить, что нет. Идет на поводу. Конечно же, он, блять, идет. Он стаскивает футболку, вскакивает на ноги и протягивает вперед руку. — Хорошо, почему нет? Бен хватается за его ладонь своей, белой и ухоженной, и встает следом. Хватка у него на удивление крепкая — такие пальцы горло на раз-два удушат. Джон надеется, что в конце концов он (не) станет их жертвой. Лайнус вдруг поддается вперед и целомудренно касается слегка приоткрытым ртом джоновой щеки. Кожу обжигает огнем, как клеймом или как пощечиной. Это нарушение привычного баланса, и они, кажется, вот-вот упадут в пропасть. Джон на мгновение прикрывает глаза, а когда открывает — тот уже сделал шаг назад. Поцелуя как будто и не было вовсе. — Спасибо. Я знал, что ты не сдержишься, — Бен улыбается ему незажившими алыми губами, глаза привычно оставляя холодными. — Надеялся. За его спиной стремительно чернеет океан.