Вы так очаровательны, что я забыл, чем болею

      Рубен обожает путешествовать.       Его образ жизни вынуждает его вести совершенно ебанутый режим дня: встать в три часа пополудни, запустить стрим в 9 вечера, развлекать зрителей до самой поздней ночи (гляди и до рассвета рукой подать — оттого и синяки под глазами, увы), и дай бог лечь спать до того, как весь остальной мир проснëтся с унылыми мыслями о предстоящем рабочем дне.       Он бы ничего не менял, ну вот честно. Комфортно ему, комфортно его зрителям — значит, всё jodidamente increíble.       И всё же что-то зудело в нём, какое-то неутомимое желание познать мир собственными глазами, а не через линзу чужого объектива. Тупо поглазеть на всё можно и в гугл-картах (ещё и в режиме 360°. Вот уж спасибо, современность!), но как же ты тогда уловишь уникальную атмосферу каждой страны? Ту самую неповторимую ноту культуры, обычаев, склада жизни? Люди везде одинаковы, но с тем так прелестны в своей непохожести!       И если каждая страна в мире была каким-то особенным звуком, то Россия для него, к сожалению, звучала, как вой сирен.       Это был уже не первый его день в России: чуть меньше недели назад он приехал сюда вместе с друзьями в рамках совместного путешествия по странам, до которых им до сих пор не выпадало шанса добраться. Он не был недоволен своим выбором в этот раз: уже успел познакомиться с парочкой весьма привлекательных людей (хотя он не был очень уверен, что когда-нибудь напишет им снова) в Санкт-Петербурге, прогулялся по извилистым улочкам его центра (и почти потерялся), чуть не согласился на дегустацию какого-то чая на Невском проспекте (хорошо, что его успели отговорить), пропустил несколько (много) шотов в одном из многочисленных баров на Некрасова.       В целом, он остался весьма доволен.       После они, недолго пораскинув мозгами, ринулись в Москву. Естественно. Они успели пробыть в городе от силы двое суток, когда события стали развиваться слишком быстро.       Как любой другой человек его возраста (в свои 33 он всë ещё считал себя весьма молодым, большое спасибо) он не сильно заморачивался над профилактическими медицинскими осмотрами. Появлялся в кабинете врача только в самых необходимых случаях, да и то не слишком спешил туда обращаться: простуду он переживёт, да и что ещё серьёзного может произойти с его вполне здоровым организмом?       Оказывается, много чего.       Всё начиналось с лёгкой боли в районе пупка: той, на которую и внимание обращать стыдно. Ну болит и болит, с кем не бывает? Может съел что-то не то, а может и просто организм решил пошутить, мало ли, что там внутри происходит. Ему хватало тех базовых знаний о человеческой анатомии, которые были включены в курс школьной биологии, а больше ему и не требовалось — называть части тела умел и слава богу.       Когда боль усилилась и сместилась вниз, он подумал, что это странно.       Когда при каждом повороте, чихе, покашливании терпеть боль уже было невозможно, он решил, что пора. И так они вызвали скорую. В России. Ну не пиздец ли?       Заплатить за лечение у него, естественно, деньги были — главная проблема заключалась в том, что, как он был наслышан, не так уж много медицинских работников могли общаться с ним по-английски (или, он смутно подозревал, просто не хотели напрягать себя). Ему было чертовски-охуительно-до опиздения больно, он не понимал ни слова из того, что говорила бригада неотложки, и чувствовал себя побитым, больным и одиноким кошаком, брошенным хозяином на произвол судьбы. Он признал: ему было страшно.       Прибытие в какую-то больницу — в его состоянии он не то чтобы полностью соображал, что происходит вокруг него — практически стëрлось из его памяти. Единственное, что отпечаталось в его памяти очень хорошо — резкая, душераздирающая боль, будто внутренности в животе методично, со всей силы тëрли наждачкой. Его перекладывали, тыкали во все возможные районы живота, везли по коридорам отделения под аккомпанемент русской речи, совершенно неясной его уху. В нос ударил характерный запах антисептиков, сменившийся белоснежной стерильностью, а потом его поглотила сладкая безмятежность.       Он спал так хорошо.       Когда пришло время возвратиться в сознание, его будто вытолкнуло из трубы воздуховода — тянущее, резкое ощущение в теле заставило его открыть глаза.       Конечности всё ещё были ватными, низ живота с правой стороны терпимо побаливал и не слишком оттягивал на себя внимание. Тем не менее, двигаться он не осмеливался. В горле неистово першило. Какого хуя?       Боковым зрением он заметил движение — неопознанная фигура подошла к его койке и заговорила: — Ну что, проснулись?       Его голова повернулась в сторону звука.       Он никогда не был так рад наличию у себя функционирующих глаз. Потому что он бы не пережил, если бы пропустил это зрелище.       Кто-то бы не назвал этого человека красивым, но для Рубена это бы означало только то, что у оценщика не было вкуса. Как можно смотреть на эти пушистые тёмные волосы и не хотеть зарыться в них рукой? Как не желать провести пальцами по надбровным дугам, очерчивая изгиб бровей? Как не облизывать взглядом плавно перекатывающиеся при надевании перчаток мышцы рук? А эти глаза, боже, эти глаза…       Это был ангел? Господь милостивый, если он всё же умер, пусть это существо будет его проводником на иную сторону. Он был бы счастлив всë своë небесное время лицезреть это чудо рядом с собой. Была ли это награда за его мирную, но рано утерянную жизнь?       Mierda. А что сказать-то? — Sorry, I don't speak…this language, angel.       Ангел в синем раздраженно зыркнул на него. — Давайте, не прикалывайтесь, иностранец, я ведь могу и забыть про обезбол.       У ангела, понял Рубен, всё же был один недостаток — он говорил совершенно непонятные вещи на непонятном ему языке.       Не зная, что ещё сказать, он молчал, глядя на образ перед собой потерянным взглядом. Через несколько мгновений тишины между ними морщинка между бровей (ох, блять, только не снова) ангела разгладилась, а глаза приобрели какое-то почти напуганное выражение. — Вы серьёзно, что ли? — парень осмотрел его, а после, запинаясь, спросил, — Do you speak English?       Рубен ухватился за эту возможность руками и ногами, кивая.       Ангел прошептал что-то смутно похожее на «пиздец» (о, это слово он знал!) и серию ворчаний, сути которых он не уловил. — Блять, Илья, что б я ещё хоть раз согласился тебя подменить. — И ангел вылетел пулей за дверь. Рубен пожалел, что не спросил его имени. Но вид со спины оценил.       Это была твёрдая десяточка.

***

      Когда последствия анестезии наконец-то отпускают его, он немного смущëн. Назвать медбрата ангелом — это, конечно, сильно. Хотя, стоит отдать должное своему нетрезвому разуму, он не то чтобы был не прав — придя в себя, Рубен не может взгляда отвести от мужчины. Интересно, это считается домогательством?       Когда свет его очей снова приходит к нему проверять его швы, Рубен думает, как привлечь его внимание. Назвать его ангелом снова не прокатит — русские ребята при подобной навязчивости могут и укусить, и он был уверен, что Вова (он с трудом прочитал его полное имя «Владимир» — для этого ему пришлось по-быстрому проштудировать русский алфавит и запомнить последовательность букв на бейджике, но все старания были спущены в унитаз тем, что однажды он случайно подслушал это короткое обращение от другого сотрудника) имеет очень острые зубы. Кусит — мало не покажется.       Тем и мил. То, как человек с такой неугрожающей внешностью может представлять реальную угрозу, бросает его в жар. — Скучаете? Могу телик включить. — Вова указал на висящий на стене палаты телевизор. — Want TV?       Рубен находил чрезвычайно очаровательным то, как его ангел, так ужасно владея английским, всё равно разговаривал с ним, не смущаясь ни своего незнания, ни акцента. Он был таким драгоценным, и Рубен не мечтал ни о чём другом так сильно, как взять этого парня в охапку и увезти к себе домой как самый желанный и дорогой сувенир.       Он покачал головой в отрицании — по ТВ крутили только российские каналы, и ему бы всё равно быстро наскучило. — Как хотите. — Вова пожал плечами.       Парень изо дня в день, ни разу не изменив себе, носил медкостюмы исключительно синего цвета. По экспертному и совершенно не предвзятому мнению Рубена, они очень хорошо сидели на нём, и он почти грезил тем, как его собственные руки пробираются под треугольный вырез на рубашке, скользя вниз к местам, доступным только его воображению. Боже, почему его мысли скачут на этой теме, будто он снова возбуждённый подросток в самый разгар пубертата?       Послышался стук в дверь — в проём просунулась голова врача. — Вов, там в пятой швы разошлись, надо посмотреть. — А сам-то, Ломак? — Я занят, а студенты не умеют нихуя.       Вова издаёт недовольный звук. — А говорили: будь старшей сестрой отделения, место под солнцем, бла-бла-бла. — Вова встаёт, а Рубен так и не успел ничего сообразить! Да что за блядство.       А медбрат продолжает идти к выходу из палаты, не удостаивая Рубена и взглядом.       Думай-думай-думай. — Got it! You're a smurf!       …Кажется, он думал слишком усердно.       Врач даже не пытается скрыть веселье — за закрытой дверью отчётливо слышен его заливистый смех.       А что Вова? Вова, видимо, в ахуе, если Рубен правильно читает его выражение лица. Щеки испанца нагреваются. Какой же, блять, кошмар. — You know, you have that white hat, the blue uniform… — Его голос от стыда приобретает совершенно ужасную высокую тональность, и Рубен хочет закрыть лицо руками. Он ëбанная катастрофа, вот кто он.       Медбрат трогает свою шапочку — она действительно белая. Его губы изгибаются в улыбке. А потом он уходит.       Рубен, как ребёнок, прячется под больничное одеяло, безуспешно пытаясь забыть эту ситуацию.

***

      Он, кажется, всё испортил, потому что на следующий день к нему приходит ранее неизвестный ему молодой человек и представляется Иваном. На вид ему от силы лет двадцать, он не слишком разговорчив, да и движения, хоть и уверенные, не выглядят так, будто отработаны годами — и Рубен понимает, что перед ним студент-практикант. Как пациент он его не боится — парень вроде приличный, вежливый, никаких инвазивных процедур не делает. А вообще Рубена, насколько он понимает, должны скоро выписать, и тогда он сможет наконец смыть с себя позор прошлого дня.       Боль в районе шва сильнее, чем была вчера, и Рубен собирается попросить ещё обезболивающего. Когда студент откидывает одеяло и его больничную сорочку, то видит выраженное уплотнение и покраснение в месте послеоперационной раны, края которой не так плотно прилегают друг к другу, как, видимо, должны. Паренёк немедленно встаёт и бежит из палаты, а Рубен не понимает, за какие грехи он сейчас мучается.       Обратно студент возвращается уже с парой более старших работников. Рубен не знает, смеяться или плакать, когда слышит знакомый голос: — Расступись, малышня, папа Смурф идёт.       Вова продвигается к нему с красной шапочкой на голове, натягивая маску на нос и отдавая указания помощникам. У него волшебные руки — и с точки зрения эстетики, и с точки зрения умений — и Рубен думает, как бы хорошо они смотрелись на нём чуть ниже того места, где он сейчас работает.       Ох, блять. Está totalmente jodido.       Позже, когда с ним остаётся только Вова, Рубен приходит к выводу, что это благословение. — Смешной вы, Рубен. Уж извините, фамилию не прочитал. — Вова разговаривает с ним по-русски, и Рубен ни черта не понимает, но за один звук своего имени из этих губ готов простить ему любое преступление.       Лицо его ангела расслаблено, жидкое серебро глаз искрится добродушием. Рубен любуется естественным румянцем его щёк и не может насытиться. Как он вообще собирается уезжать отсюда?       Как ему объяснил его лечащий врач, его собираются подержать в стационаре ещё немного, только чтобы удостовериться, что швы заживают нормально, после чего ему придётся покинуть это место. А через совсем короткое время и вовсе пересечь границу страны, оставив позади светлые воспоминания о своей неловкой, необоснованной влюблённости. Да, не о таком «курортном» романе он мечтал. — I have something for you.       Что ж, это неожиданно.       Вова выходит на пару минут, а затем возвращается, но уже с небольшой плоской коробкой в руках, которую ставит на прикроватную тумбу, и окончательно удаляется восвояси.       Рубен берёт предмет в руки и от души смеётся. Что ж, эту поездку он забудет не скоро.       Первый день дома он ходит, словно ударенный пыльным мешком по голове. Был ли это отходняк от испытанного эмоционального напряжения или просто джетлаг — он понятия не имел. Да и не хотел думать. Чужие глаза до сих пор преследовали его в каждом незнакомом брюнете, которого он встречал.       На обратной стороне век он всё ещё видит его сосредоточенное во время работы выражение лица, а тело чувствует уверенные движения его тёплых рук на себе. То, с какой лёгкостью он может представить себе его голос, почти пугает.       Друзья не понимают его — и он бросает попытки объяснить. Он и сам не до конца осознаëт, что произошло. Всё началось и закончилось слишком быстро, чтобы он мог проанализировать собственные чувства.       Когда через три дня после прилёта его руки доходят до того, чтобы разобрать чемодан, он натыкается на подаренный ему компакт-диск русской озвучки «Смурфиков», и его губы трогает лëгкая улыбка. Этот парень не имеет права быть таким по-смешному милым, чёрт возьми.       Он открывает коробку — оттуда вываливается маленькая бумажка. Он разворачивает её и хочет визжать, как девчонка. Размашистым почерком на сложенном листочке красуется чужой номер.       Ну и кто сказал, что Россия — неприветливая страна?