Утренний рассвет

      Андрей распахнул дверцы шкафа и схватил первое, что попалось под руки, спешно натягивая на себя, накинул на плечи косуху, долго не мог справиться со шнуровкой берцов и, в конце концов с раздраженным рыком завязав последний узел, выбежал из квартиры, перепрыгивая на лестнице по две ступеньки. На улице — тьма и прохлада, немного отрезвляющая, и парень вдохнул ее полной грудью, на миг прикрыв глаза. Зачем спешил — не понятно, машина еще приехать не успела, но лучше уж переминаться с ноги на ноги, нервно расхаживая по окрашенному в оранжевый цвет от пары фонарей двору, чем просиживать жопу на расстеленной постели в томительном ожидании. Хоть какая-то иллюзия деятельности.       Три часа ночи, а он так и не ложился спать. Вот ведь как знал, что какая-то херня случится! Глаза резались и слезились, тело вяло отзывалось на команды, поступающие из окутанной дремой башки, а Князь упрямо оттягивал момент, отвлекаясь на придумывание новых текстов и мелодий. Сказал бы, чтоб на репточку не с пустыми руками прийти, да никто его там в принципе и не ждет. А когда соображалка отпала с концами — врубил старый телевизор и уставился в экран помутненным взглядом. Крутили какой-то третьесортный фильм. Про любовь, разумеется. Ох, эта актерская игра! Она любит его, думает, что любит его, но ведь он не любит ее в ответ, другую любит! Еще немного и на слезу пробьет, ей богу. Андрей невесело усмехнулся, откинувшись на спинку кресла, но канал не переключил. Тупая хрень, но как будто только это ему сейчас и надо: забить голову телевизионным мусором и отключиться до утра.       Князь только удивленно хмыкнуть успел, узнав, что все это время следил за неоднозначными отношениями брата и сестры, пусть и не родными, и глаза прикрыть, как тут же дернулся от телефонного звонка. Чертыхнулся и приставил аппарат к уху.       — Мих? Номер его, и голос из трубки был больно похож, да только тяжелее он был, суровее, пробирал до самых костей, и сонливость как рукой сняло.       — Здравствуй, Андрей. Это Юрий Михайлович.       Что с Михой случилось Юрий Михайлович так и не ответил, не телефонный это разговор, но очень попросил приехать, прямо сейчас, и Андрей не раздумывая вызвал такси.       Сидя в пропахшем дешевым куревом салоне машины, Князь угрюмо скользил взглядом по мелькающим мимо огням заснувшего города. Что с Горшком случилось ясно как божий день, но легче от этого не становилось ни на грамм. Он же сам видел, в каком тот состоянии был, когда его из лап бандитов вызволяли, когда Миша, живой и невредимый, с размазанной кровью на пол-лица, в отцовское плечо лбом вжимался. Андрей лишь устало закрыл на это глаза и тихо радовался, что все получилось.       Остановившись на приличном расстоянии от места назначения, Андрей расплатился и захлопнул за собой дверь, ступив на нужную тропинку. Скоро слух резанул вой, страшный, нечеловеческий совсем, и у парня все внутри упало, а шаг значительно ускорился. Чем ближе дом, тем сильнее сдавливало виски.       Его уже ждали, стоя у забора. Таким взглядом встретили… Андрей физически почувствовал, как на его плечи пару тонн неподъемной вины свалилась. Как будто он собственнолично в шершавые от струн руки шприцы пихал, потакал всем чужим капризам, но никогда не разговаривал по душам тихими питерскими ночами под пачку сигарет и бутылки пива, в больничке подлечиться не уговаривал, драку не завязывал лишь бы свою правоту доказать. Это же кайф непередаваемый — стоя на самом краю под холодным ливнем, пытаться ухватиться за край плаща, удержать его, уговорить, прижать к себе и оттащить подальше, когда тот, ведомый своими личными бесами, все отдаляется и отдаляется, пока не заваливается вперед, повиснув вверх тормашками, по счастливому случаю зацепившись гадом за провода; обнаружить его в раскуроченной хате, где даже спертый воздух кажется липким, а жирные мухи все норовят залезть то в нос, то в ухо, то в по неосторожности приоткрытый рот, на изгвазданном диване в изломанной позе, с бледнющей кожей и кровоподтеками на локтях; видеть чужие потухшие глаза, протягивая тетрадь с новыми песнями про жутких, но харизматичных волколаков и мертвяков, про бухло и панк-рок, которыми его всегда можно было заинтересовать; собственными ушами слышать, что не вштыривают его больше ни бешенные пляски на сцене, ни ор знающих наизусть их песни фанатов. Виноват Князь, что его детские сказки и лирические глупые песенки позорно проиграли красочными героиновым приходам?!       По мере приближения глаза михиного отца как будто слегка смягчились. Или показалось?       — Андрей.       — Юрий Михайлович, — кивнул он, и в миг разгоревшееся в грудь пламя так же быстро и погасло.       Андрей поскорее поднялся на последний этаж частного дома, вслушиваясь в надрывные крики, и черт бы побрал его живое воображение, услужливо подкидывающие картинки агонии, скрывающиеся за дверью. Одна краше другой, бля, но реальность, конечно, переплюнула их всех.       Первым делом он увидел развороченную кровать посреди небольшой комнатки, на которой, перемотавшись пододеяльником, лежал клубок из человеческих рук и ног. Клубок ревел, стискивая остатками зубов ткань, хрустел костями, неестественно выворачивая суставы, перекатывался с одного края на другой, бил пятками по матрасу и вжимался лицом в скомканную простыню, дрожа всем телом от напряженных до предела мышц. На миг и Андрея скрутило фантомной болью.       — Только о тебе и говорит, — прошелестело со стороны. Татьяна Ивановна сидела подле кровати, с глубокими тенями под глазами. Безутешная мать, не знающая как облегчить страдания сына. Смертельно уставшая, видевшая такое далеко не в первый раз, — Звал тебя постоянно…       — М-маа, уди… — послышалось слабое, сквозь сиплое дыхание, и Миха в очередном приступе сорвался на крик.       — Идите, Татьяна Ивановна, а я тут с ним… — выдохнул Андрей, стянул с себя косуху и кинул куда-то, не в силах отвести взгляд от постели. За спиной раздался щелчок закрывшей двери.       — Мих, — позвал он, садясь на край кровати и хватаясь за окаменевшее плечо, исписанное татуировкой. Его кожа блестела от пота, и по спине Князя табуном пронеслись колючие мурашки. Он не мог представить и половину того, что Горшок сейчас испытывал, — Я тут, Мих.       Тот заворочался, и из-под насквозь промокших волос выглянул чернющий глаз, зыркнувший на Князя. Миша что-то неразборчиво прорычал, зарываясь носом в измятую подушку, а после слегка приподнялся на локтях, теперь вжимаясь в нее лбом и изогнув спину. Короткие ногти впивались в предплечья.       — Пиз…дуй НАХУЙ…п..съеби! с…бии с-с-сссукаа… — прогнусавил он и по-детски прикрыл голову руками, спрятался, загнанно дыша и стискивая ногами скрученное между ними покрывало.       — Только в твоих влажных фантазиях, — фыркнул и тут же сорвался с места, заслышав булькающие звуки.       По другую сторону кровати как раз стоял таз, который, судя по всему, уже пригождался, и Андрей, подтащив Мишу головой к краю, вовремя успел убрать темные волосы. Взгляд невольно мазнул по вышедшему — ничего съестного в желудке не было, одна желчь. А может он не заметил мелких кусочков, хер знает, любоваться этим зрелищем, тем более вблизи, не шибко хотелось. Уложив Горшка обратно на кровать, Князь позволил тому впиться в свою руку стальной хваткой и крепко закусил щеку, чтобы не завыть с ним в унисон. Вот это всем концертам концерт, спасибо, что с пустым залом.       Никогда Князь не чувствовал себя настолько беспомощным.       Он то, по сути, Миху в такие страшные моменты и не заставал. Обычно они проходили мимо него, где-то в рехабе или в родительском доме. Чаще второе, и после чужих рассказов про привязывание ремнями к постели на неделю и трубочку в члене осуждать не хотелось от слова совсем. И после Миху ему не доверяли даже, не пускали забрать.       А тут вот оно как.       Говорил о нем, значит. Звал. Да видать так громко, так настойчиво, что даже Юрий Михайлович при всей своей знаменитой строгости и упертости решил пойти на уступки, и теперь Князь обязан сделать все возможное, чтоб помочь… не другу, не брату даже, трудно подобрать слово, что сумеет в полной мере описать их связь. Самому близкому человеку на всем белом свете. Родственной душе. Второй половинке, как бы попсово и странно это не звучало, но в груди на миг потеплело.       Андрей ни на секунду не отходил от постели: стакан воды к потрескавшимся губам подносил, придерживая затылок, лицо влажным полотенцем протирал, вытаскивал мокрые простыни из-под дергающегося в агонии тела и с горем пополам застилал новые, физиономией в правильную сторону тыкал, дабы Миха своим богатым внутренним миром себя же не облевал. Комнату иногда все же приходилось покидать, за водой там или переполненный тазик очистить, и тогда Князь ярко ощущал контраст — насколько же душно было в михиной комнате, гнетущая атмосфера в ней безжалостно давила на череп, забивая безысходностью легкие. Андрей старался не пересекаться взглядами с его родителями, смелости не хватало, и без капли сомнений возвращался обратно, хватая чужую напряженную ладонь. Толчки коленкой в бок или кулаком, что целился то ли в грудь, то ли сразу в нос, он успешно игнорировал, уворачиваясь, и брань в свою сторону, что прорывалась между криками и всхлипами, пропускал мимо ушей, и сам давно уже не чувствовал обиды и злости. Не было их никогда на самом деле, то лишь мелкие склоки, несущественные совсем. В периоды относительного затишья между особо страшными приступами Князь видел, как жались к нему, хватались как утопающий за соломинку.       Если нельзя избавить от боли, то нужно попытаться от нее отвлечь, и Андрей не затыкался, рассказывая историю за историей, старые и совсем новые, веселые и жуткие, героические и совсем нелепые — все, что только всплывало в его башке. О новых песнях разболтал, что как раз накануне написал. Наверняка проснувшись завтра он с ужасом кинется их переписывать, но идеи-то какие в них были, идеи! Михин взгляд пустой, и Князь не был уверен, что тот вообще понимает его. Сердце кольнул страх, что может он и не слышит его вовсе, с концами потонув в вязком омуте собственных страданий, и оттого руки, сжимавшие чужие ладони, настойчиво прошлись по чужим плечам, по тяжело вздымающейся спине, аккуратно вжимаясь в липкую кожу, вплелись пальцами в колючие от пота волосы, царапая кожу под ними — все, лишь бы Миха не забывал, что он здесь не один.       Андрюха с особым трепетом сказку про них двоих рассказывал — два неразлучных друга-трубадура, что горланят песни свои на потеху простого люда, никогда на одном месте долго не задерживаются, постоянно влезая в новые приключения, чаще всего, по вине одного беззубого раздолбая, но никто не жаловался. Почти. Кто им только не встречался на пути: колдунья с огненно-рыжими космами, превращающая нерадивых путешественников в ушастых непарнокопытных; древний Леший, хозяин лесной чащи, открывший безопасную тропинку; русалки-негодницы, чуть не утащившие разомлевшего на берегу под солнцем Горшка в пучину водную; Лихо Одноглазое одним глазком даже видели, но приближаться, благо, ума хватило. А однажды, представляете? по королевскому указу отправились принцессу из лап колдуна вызволять. Тоже много интересных личностей повстречалось, кто-то был старым знакомым, а кого-то глаза б не видели никогда.       Невольно в голову полезли воспоминания времен реставрационки, и губы растянулись в теплой улыбке. Их первое знакомство Князю заполнилось хорошо. Еще бы нет, когда в борьбе за роль Д’Артаньяна в группе Горшок выдрал себе победу голыми зубами. Но не настолько это важно, как восхищенный взгляд черных глаз, что ненасытно разглядывали каждый протянутый лист с рисунками и стихами. Миха тогда не затыкался, все расхваливал и расхваливал, будто не замечая, насколько ядрено алыми становились князевские уши, и никакая вытащенная из морозилки сосиска промеж верхних клыков его не капельки не смущала. Подумаешь, половину слов хер разберешь, главное ж, это, интонации, понимаешь! И руками активнее жестикулировать, вскидывая голову и проникновенно заглядывая в глаза напротив.       Таким сказочного Мишку он всегда себе и представлял, времен «Конторы», их репетиций в Эрмитаже и первых концертов на небольшую клубную аудиторию, которая, впрочем, активно росла.       Горшок с концертным ежом этим своим был, в черно-белой полосатой рубашке, с забавными штанами, чей широкий черный пояс напоминал корсет, и высокими испачканные грязью сапогами, щеголял весь из себя такой придурковатый и улыбчивый по сказочному миру, придуманному для него одного. И Князь, в одной из своих разрисованных рубах, разумеется, шагал рядом, потому что иначе невозможно было. Горшок без Князя, как Князь без Горшка, то есть — никак.       Все у них там было просто и понятно, а главное — захватывающе и невообразимо весело. А в груди каждого всегда была непоколебимая уверенность, что какие бы испытания ни выпали на их долю, в конце концов они обязательно выберутся из помойной ямы, обязательно живыми, вновь встретятся и так вцепятся друг в друга, хуже репейника.       К горлу подкатил непрошенный ком, и Андрей сделал пару глотков из полупустого стакана. Реальность такими привилегиями обделяла. И черт бы с этими творческими разногласиями, че, впервые, что ли? Всегда выплывали как-то, компромиссы находили. Тут вещь пострашнее на горизонте маячит. Исчезнет же, вот прям в руках растворится в один миг, уйдет в эту свою вечность, о которой так грезил, а Князю что прикажете делать?       Взгляд упал на осунувшееся лицо, которое обрело долгожданный покой. За окном уже светало, и только сейчас Горшка вроде отпустило. По крайней мере, он сразу провалился в сон. Андрей напряженно навострил уши. Дышит. Слава Матери Анархии.       Голова его бедовая покоилась на князевском бедре, затылком к нему, а одна из ног вмяла подушку в стену. Андрей необдуманно массировал пальцами макушку, а другой проезжался невесомо по уже высохшей коже руки и плеча, порой по неосторожности заезжая на ключицу, но вовремя отдергивая себя. Глаза прошлись по всему скрюченному телу. Мишка его, родной такой, казался невероятно слабым и беззащитным, лежал на боку с подтянутой к груди ногой, обвивая костлявыми руками самого себя, и от вида этого внутри у Князя что-то умирало.       Прорезался затяжной зевок, и Андрей спрятал его в тыльной стороне своей ладони. Наступившее спокойствие напомнило, насколько по-настоящему долгий день у него был. Он же с предыдущей ночи не спал, как только о похищении узнал, и в эту ночь тянул до победного. И вот, снова утро доброе, а у Князя голова пухнет и тело норовит на бок завалиться, прям к Михе на пузо.       — Дюх?       — М? — потер пальцами опущенные веки, вдавливая подушечки, а после с трудом разлепил их. Че не спит-то?       — А че там, это… дальше было-то? — голос хриплый, практически сухой, и Андрей первым делом потянулся к воде на прикроватной тумбе.       — Чего?       — Ну… Мы ж охотника того… и потерялись. А потом чего?       — Это ты мне лучше расскажи, — хмыкнув, Андрей поднес край стакана к чужим губам, и Горшок с жадностью осушил его.       Прилег обратно к Князю на колено, притерся, глаза прикрыл. Снова в сон затянуло.       — Я вот тоже думал, что он медведем становится… — ан нет, тут все еще, — А… прикинь, я волчар видел… Дюх?       — Да?       — Морды их… перед носом прям у меня были, прикинь? Уродливые такие, е-мае… кукле этой твоей подвывали… ну я им в машине и наблевал! — и зашелся сиплым смехом, от которого в глотке все зудеть начинало.       — Мгм…       Затихли оба. Князь поддался искушению и прикрыл глаза, свесив голову вниз. Горшок вдруг завозился на его коленях, недовольно сопя от непослушности собственного тела, перевернулся на спину и уставился на него.       — Андрюх, — тот ответил одним кивком головы, сонно залипнув на черных глазах под собой. Горшковский взгляд всегда был слишком… слишком, в общем, — Ты… тут?       — Да куда я денусь то, — устало вздохнув, он осторожно потянулся, шеей хрустнул, дабы согнать себя пелену сонливости.       Горшок не переставал глазеть, будто поверить никак не мог, и, приподняв одну из рук, положил Князю на поясницу, слабо сжав ткань футболки, а щекой притерся к его животу. По телу растеклось мягкое тепло, обволакивающее сердце так, что то защемило какой-то трепетной нежностью. Ладонь сама потянулась к чужому лицу, прошлась по лбу, смахивая прилипшие волосы, коснулось бровей и носа, спустилась к скуле и остановилась на колючей щеке, пригладила ее. Миша довольно зажмурился, повернув голову и горячо выдохнув Андрею в живот, от чего по позвоночнику прошлась волнующая дрожь.       — Ничего, Миш, — и язык на нежности потянуло, — Заебись все будет, слышишь? Оклемаешься, завяжешь, и мы такой альбом забабахаем, вместе, все попадают.       Миха насупился, отстранился, недовольно шмыгнул носом.       — Я сам тексты напишу, — как быстро в себя пришел. Да ебать, — Не нужны мне твои… понял, да? Сам сделаю вообще!       Князю хватило сил лишь закатить глаза. Что-то он не видел, чтоб его хваленный Ренегат, с которым Горшок новый альбом, потяжелее, планировал записывать, сидел тут с ним полночи, таз вовремя подставляя да обоссанные простыни из-под жопы вытаскивая. Медленный вдох. Выдох.       — Флаг тебе в руки, Мих, — и пригладил непослушные волосы, желая вернуть обратно тот миг сладкой неги, в которой раскалывавшуюся надвое голову от нескончаемых криков отпускало.       Миша быстро расслабился, уронив руку на постель, и уставился невидящим взглядом куда-то в потолок. Князь тоже погрузился в свои мысли, что ощущались тягучими, вязкими, будто зыбучие пески. Надо бы спуститься, сказать Татьяне Ивановне, что все успокоилось, а потом к себе поехать, отсыпаться суток эдак двое, желательно без нескончаемых Миша-Миша-Миша в голове и беспокойства за оного. Хотя… Может ему дадут тут где-нибудь на кресле прикорнуть на пару часиков? Не, ну нахуй, неудобно совсем получится. У них тут и без того…       — Подышать хочу.       Андрей не сразу сообразил, что Миха что-то сказал. Долго поступившую информацию обрабатывал, после чего уставился на него, а тот выжидательно смотрел в ответ. Епт, ну иди и подыши.       С тяжелым вздохом Князю пришлось быстро смириться с тем, что жопу от мягкого матраса оторвать все-таки придется.       — Щяс… Головушку то свою светлую прибери, — спихнул Горшка обратно на кровать, а сам на ноги поднялся. Думалось сразу другу встать помочь, да в сад отвезти, но благо дельные мысли были быстрее него, и Князь оглядел комнату, наткнувшись на небольшой шкафчик, — Во что тебя принарядить то хоть, красавица?       — Да поебать мне…       — Понял, — и достал первое, что на глаза попалось. В Горшка прилетели скомканные джинсы и черная майка.       Князь привалился плечом к дверце, сложил руки на груди и с интересом принялся наблюдать за открывшимся его взору моноспектаклем «Первая вышедшая на сушу рыба пытается натянуть штаны себе на хвост и не разбить нос об пол» с Михаилом Юрьевичем Горшеневым в главной роли. Тот недовольно сопел, матерился невнятно, еле ворочая языком, но все мы прекрасно помним — интонации! Лишь когда выдохшийся Горшок, не светящий направо и налево всем, чем природа одарила, плюхнулся на кровать, Андрей оторвался от своего нагретого места и подошел, протягивая руку.       — Не бузи давай, — сам схватил, сам вздернул и позволил на свое плечо облокотиться.       Миша поворчал да быстро заткнулся, видать, признал-таки, что такое испытание ему в одиночку не одолеть. В одну харю с ним пришлось справляться как раз Андрею, волоча на собственном горбу чужое тело, вроде худое, а тяжелющее пиздец. На пути им лишь Татьяна Ивановна встретилась.       — Привет, Мусь, — пробормотал Горшок, — Мы это… на воздух.       А та улыбнулась в ответ и предупредила, что завтрак скоро будет готов, напоследок кинув на Князева полный благодарности взгляд, что того невольно смутило. Че, ничего ж особенного он ведь не сделал.       Приземлились они на влажную от утренней росы траву, плечом к плечу, скрывшись от чужих глаз за пышными высокими кустами зелени, и молча уставились на поднимавшееся над землей солнце, обзор на которое тут открывался необыкновенный. Голубое небо, по которому плыли редкие пушистые облака, к горизонту окрашивалось в мягко розовый цвет, и ближайший лес просыпался, дабы полюбоваться этим великолепием вместе с ними. Теплый ветерок трепал взмокшие волосы, остужал нагретую в духоте кожу, и на князевском лице растянулась глупая умиротворенная улыбка.       На плечо опустилась Мишкина голова, и Андрей аккуратно прислонился к ней виском, чувствуя себя абсолютно счастливым, будто оказался в миг в своей сказке. Вот бежали они от толпы восставших упырей и лишь с первыми солнечными лучами успели оторваться — глядь назад, а мертвецов и след простыл. Запыхавшиеся, уставшие сели они на ближайшей полянке, друг на друга облокотились и сидят так, любуются. Князь надеялся, что человек рядом с ним тоже чувствует это, ловит через прикосновения, хотя бы капельку, насколько позволяет ему его извращенный опиоидами организм.       Миха никогда не мог долго просидеть спокойно на одном месте и совсем скоро завозился, боднул лбом в щеку и вновь уставился глаза в глаза. Такие они у него волшебные были, огромные, блестящие, немного прищуренные, и сам он таким трогательным сейчас казался. Такому Мишке Андрей никогда не мог отказать, соглашаясь на любые его авантюры со счастливой лыбой на пол-лица. Волосы его непослушные блестели на солнце, тихонько развевались на ветру, и князевская рука сама потянулась к ним, смахивая с родного лица, и аккуратно завела их за ухо, коснулась края, задела мочку. Тот отлетел на мгновение куда-то, как обычно это бывает, вдруг качнулся ближе и мазнул потрескавшимися губами по уголку чужих с рванным вздохом.       — Мих…       — Да тихо, бля, — шикнул в ответ, положив ладонь на шею, чуть ниже линии роста волос, не позволяя Князю, который мгновенно вспомнил что он, где он, с кем и кто в паре метров от них находится, отстраниться. Нахмурился недовольно, но совсем скоро вновь странно посмотрел, будто завороженный, — Пиздец, Княже… красивый ты пиздец…       И вновь коснулся его губ, уже наглее, проведя по ним кончиком языка.       В голове была полная неразбериха, каша из мыслей, ощущений и чувств. Он смертельно устал за эти двое суток, чтобы во всем этом разбираться, выуживая самое важное, а потому практически сразу принял волевое решение отпустить ситуацию, поддаться оказавшимся до дрожи желанным ласкам и разомкнуть губы, впуская чужой язык. Он позволял хозяйничать в своем рту, чувствуя прижатый к разгоряченной щеке прохладный кончик носа, и приобнял за угловатые плечи, прижимая к себе как можно ближе. Миша под ладонями ощущался живее всех живых, мягким и теплым, притягивающим. Миша внутри был горячим и влажным, он заполнял собой все свободное пространство, ощупывал зубы, нёбо, чужой податливый язык, царапал щетиной нежные губы, рьяно их зацеловывая, будто дорвался-таки наконец. Сердце его билось нереально близко, так громко и бурно, в унисон его собственному, отдающим в уши, и Андрей мог поклясться, что они сплелись в одно огромное, единое для них двоих, и кровь, растекающаяся по их телам, стала общей, и обжигающее дыхание перемешалось, став одним. И ощущалось это настолько правильным, что просто невозможно.       В конце концов, может он отключился там, на кровати посреди искомканной простыни, и это лишь продолжение его дивного сна.