Холод, старый вагон и алое платье

Проводница подняла голову. Тусклый свет мерцал из-за попавшего неясно как внутрь лампы мотылька. Тот колотился в странной агонии, и наблюдать за его попытками было странно приятно. Когда скучно — любой случайный интерес надолго отпечатывается в сознании. Кажется, тот человек ещё не заметил маленький пакетик, приклеенный к купленному кофе. Точнее, его отсутствие. Проводница добавила всего щепотку — мало для смертельного исхода и достаточно для смертельного ужаса. Она не знала пассажира. Только лишь его вагон — не ее. Она напряжённо ждала реакции, и мечущийся в неистовстве жара мотылек был ее временным наслаждением. Нужно занести бумагу и добавить мыло в дальний туалет. Вагон расшатывался и трещал. Металлические колеса громко бились о стыки рельсов, каждый переход знаменовал новый качок. Проводница схватилась за ручку двери — удержалась. Прижатая к груди бумага смялась, мыло удачно капнуло на туфлю. Коротко вздохнув, она осмотрела редких неспящих пассажиров (странно, ведь было ещё несколько часов до вечернего света), нацепила лукавую улыбку, трактованную людьми нерешительной учтивостью, уверенно шагнула в объятия узкого коридора. Взгляд тотчас замер. Впереди шла девушка в красном лёгком платье. Воздушную ткань покрывали мелкие бутоны цветов. Темные волосы ниспадали до лопаток. Она шла, будто плыла и проводница, будучи ведомой, потянулась за ней. Она проигнорировала шипение человека, почувствовавшего запах корицы в кофе. Она переложила бумагу в руку с мылом. Она слишком быстро вошла в открытую чужой рукой дверь. От незнакомки будто тянуло спасительным холодом в летнюю жару. Дверь в тамбур хлопнула. Проводница стояла ещё минуту, пока не пришло осознание, что туалет не занят и можно закончить начатое. Задумчивый взгляд блуждал по стенам служебки. Здесь было две кровати, как в купе, небольшой столик и узкое окно. Стены отличались телесным, ближе к грязно белому, цветом. На вешалках висела запасная одежда и сигнальная жилетка. Проводница машинально поднялась, когда кто-то появился на пороге. Женщина просила убавить кондиционер. Она третья за вечер — тем было жарко. Нажав пару кнопок на щитке, проводница переключила с тройки на пятерку. Ноги уже ощутимо лизал ледяной воздух. Фантомное ощущение витков холода от странной незнакомки теплило душу. Не ясно откуда появившийся ПЭМ оттолкнул девушку, ядовито шипя, переключил кондиционер на ноль. Расстреляв по всем фронтам голыми, но безумно скучными фактами, он удалился, так и не подняв руку. И вагон вновь накрыла удушающая перина затхлого воздуха. Задыхаясь, она силилась сосредоточиться на чтении, пока знакомая спасительная заря не показалась на горизонте. Отбросив книгу, она бросилась по коридору, расталкивая случайных людей. Не обращая внимания на появившийся кашель. На попадающих под ноги детей. На резкий толчок поезда — ее приложило о железный выступ для возможности перемещения на верхнюю кровать. Избитая рука вновь взвыла болью. Она схватилась за стол, покачиваясь, двинулась вперёд. Ее окликнули — поворачиваясь, она впечаталась головой о кровать. Воздуха не хватало, единственный шанс вздохнуть полноценно уходил прямо из под носа. И почему незнакомка вновь идёт в ту сторону? Разве она не шла туда в прошлый раз? Красное платье развевалось на невидимом потоке воздуха. Локоны шевелились на каждое движение. Она жадно впитывала в себя частицы ее образа. Очередной раз ударяясь телом, в данном случае грудной клеткой, она, наконец, услышала спасительный щелчок дальней двери. Влетая в нее, проводница неистово схватилась за ручку, потянув на себя, оказалась в нерабочем тамбуре. Пару секунд она нерешительно осматривалась с нарастающей паникой. Но тут ее оттолкнули к двери, прижимая. Знакомый холод сковал запястья, и она подалась вперёд, с наслаждением вдыхая прохладу. Казалось, девушка была удивлена этому. Незнакомка в алом нейтрально осматривала черты лица. Глаза говорили сами за себя: я знаю, что ты творишь. Кончик пальца коснулся чужой скулы. Холод обжёг лицо, но ей, странно, но хотелось большего. Рядом с ней не было духоты, а воздух был свежим, будто не с этой планеты. Давление на запястья ослабло, проводница высвободила руки и осторожно окольцевала чужую талию. Нагло прижимаясь ухом к чужой плавно вздымающийся груди, она замерла, силясь распознать стук сердца. Прошла минута. Две. Ей казалось, что сейчас кончится мгновение, и наваждение исчезнет. Останется она одна, в старом тамбуре, жалко одинокая, обнимающая воздух. Может, это и должно случиться. Но пока она рассматривала яркие бутоны на воздушной ткани, пробуя саму ткань на ощупь скулой. Скупой выдох обжигает шею. Проводница смелеет. Руки ползут к чужим лопаткам. Накручивают на пальцы кудри, продевают их, плавно расчёсывают. Она знала, что получит по заслугам. Ей казалось, что незнакомка — ее кара за многочисленные грехи, которые она и грехами то не считала, но по Библии само существование человека на земле — грех. Если ради такой девушки ей нужно перестать грешить, к сожалению, она будет вынуждена перестать ненавидеть людей. Чувство полноценности и отступление на время — все не просто так. Внезапно ее отрывают и впечатывают в дверь. За немытым стеклом проплывают деревенские дома и густые заросли. Спина отдает болью. Незнакомка касается костяшками чужого лба, поймав в глазах знакомый дурман, двигается к вороту рубашки. Одна за другой расстегиваются пуговицы, обнажая молодое тело. Неброский бюстгальтер, подтянутый живот, ремень от юбки. Та дышит чаще обычного, удивлённо следя за движениями. Их могут увидеть. Это общий тамбур. Любой проводник может зайти по делам в соседний вагон, попросить размен, чайную продукцию или просто передать документ. Пассажир может выйти и втайне покурить, а начальник поезда — пойти на опрос пассажиров. Но девушки молчали. Одна не останавливала, другую подобные мелочи не волновали. Незнакомка выправила подол рубашки, окончательно высвобождая ее из-под юбки. Распахнула увереннее. Провела пальцами по наливающемуся синяку, вызывая приглушённые шипение. Внимательный взгляд и пару слов шёпота — синяк тускнеет, пока не пропадет вовсе. Проводница смотрит и искренне не верит. Касается бледного пятна, нажимает — ничего. Подхватывает чужую ладонь и коротко целует костяшки — благодарит. Незнакомка улыбается уголком губ. Забирает ладонь и вновь уводит к телу. Медленно застегивает рубашку, смакуя процесс. Под конец у той ноги подкашиваются, в глазах немая просьба. Ей позволяют задать вопрос. Она коротко просит: — Что мне делать? И получает исчерпывающий, но такой внезапный ответ: — Греши. Ее голос отражается от стен и звучит в ушах долгим эхом. Она готова исчезнуть вновь, но та не может ей позволить, не сейчас, когда надежда брезжит подобно пробивающийся утренней заре, а живительный холод прочно въедается в мозг, подчиняя организм температуре. Ее руки крепко удерживают чужой затылок, а губы воруют прохладу губ незнакомки. Ей позволяют — терпеливо ждут, пока насладится. Но той мало. Она требует снова и снова, пока чужие касания не обретают истинную уверенность, пока ее не подхватывают за плечи, вновь вжимая в стену, пока не забирают инициативу, пока не срывают постыдный, откровенный стон. Кожа горит от переохлаждения, следы на шее — как обмороженные пятна, фиолетовые, на ощупь — омертвевшие. Ее грех одобрили, дали зелёный свет и право на существование. Она кусает губы и затыкает саму себя укусом большого пальца. Она запрокидывает голову, рассматривая потолок, и мир кажется до невозможности маленьким, свернувшимся всего лишь до старого тамбура в богом забытом поезде. Мир расширяется при взгляде через нее — как через увеличительное стекло. Она цепляется за спутанные концы волос, с размаху бьётся головой о чужое плечо. Над ухом дышат — тяжело и влажно. Их пошатывает, дыхание прерывает стук колес, а поезд увозит все дальше и дальше в неизвестность.