Пригоршня звезд.

Проклятия на вкус как тряпка, которой только что вытерли рвоту. Холодные, липкие, мерзкие. Соскальзывают по глотке сгустком вязкой слизи, проваливаются в желудок, чтобы навсегда стать частью его, Сугуру, тела. Его силы. Он уже давно не ребенок, перестал бояться чудовищ, порожденных чужой ненавистью. Привык к их уродливым обличиям, к смрадному запаху, к рычащим-визгливым голосам и булькающему дыханию. Но вот вкус… вкус каждый раз ощущается также отчетливо отвратительно-остро, как и тогда, когда ему впервые пришлось проглотить эту дрянь. Сколько ему было? Лет шесть или семь? Тот вечер он запомнил лишь урывками, короткими вспышками в темноте. Теплая и сухая ладонь наставницы, встревоженно глянувшей на него перед тем, как пропустить юного господина в комнату, где его уже ждали. Он помнил, что горели свечи, их огоньки совсем не двигались, будто замерли, застыли звездами, точками света, отбрасывающего ровные глубокие тени на лица собравшихся. Кто-то аккуратно, но настойчиво, подтолкнул его вперед, к сидящей на стуле девушке. Сугуру не сразу понял, что это девушка, ее волосы были коротко острижены, а голова запрокинута назад так, что шея, казалось, вот-вот с хрустом сломается, лопнет, разорвавшись, аккурат по середине. Было холодно, словно они вдруг оказались на дне глубокого колодца, куда никогда не добирается солнце, где всегда темно и сыро. Хлюп. Что-то капнуло на пол, и ноги девушки вдруг шевельнулись, забились, замолотили пятками по полу. Казалось, что она из последних сил пытается подняться со своего места, в то время как верх её тела оставался абсолютно неподвижным. Хлюп. Сугуру сделал еще шаг вперед. Ему хотелось плакать, выбежать из этой комнаты, спрятаться в нежных объятиях наставницы, зажать ладонями уши и никогда больше не слышать, как босые стопы бьются в припадке о деревяные половицы, пока верх тела недвижим, как каменная статуя. Хлюп. Уже совсем близко, и можно разглядеть напряженный излом спины сидящей девушки, ее лицо, на котором застыла маска агонии. Тусклые белки закатившихся глаз, чернеющий провал рта, из уголка которого стекало что-то темное, крупными вязкими каплями срывающееся вниз с края её лица у самого уха. Хлюп. Сперва мальчику показалось, что в раскрытом рте девушки неповоротливо и чужеродно шевельнулся распухший язык. Но потом то, что Сугуру принял было за язык, посмотрело на него. Хлюп. Он шарахнулся назад, почти упал, но чьи-то руки удержали, давая опору и не позволяя отстраниться. Дальше все было как в тумане. Ноги девушки били по полу. Горели свечи. Чужие пальцы надавили ему на щеки, чтобы мальчик открыл рот. Хлюп. Холодная слизь упала ему на губы, будто откуда-то сверху свалилась жирная пиявка, приземлилась Сугуру на лицо. Хлюп. Сгусток мерзкой вони, как кусок гнилого мяса, запихивают ему куда-то до самой глотки. И он давится собственным отчаянным воплем и слезами, сглатывая эту зловонную дрянь. Гето открыл глаза и сел на постели резко, как человек разбуженный пожарной сигнализацией. Когда он в последний раз просыпался нормально? А спал дольше четырех часов? Сугуру потянулся к прикроватной тумбочке, к лежащей на ней сигаретной пачке. Он встряхнул ее, отказываясь верить, что сигарет не осталось, только после этого смял в пальцах и отбросил в сторону. Во рту все еще ощущался вкус приснившегося проклятия. Иногда ему казалось, что гнилостный мерзкий привкус сохраняется весь день. Портит каждый прием пищи, превращает даже самый вкусный обед – в помои. Горечь крепкого табака хорошо перебивала эту дрянь, такими темпами он начнет постоянно ходить с сигаретой, как Сёко. Раньше было также? Но ведь ему как-то удавалось не замечать удушливой вони поглощенных проклятий, оседающей на языке? Чем больше воплощений чужой ненависти, жадности, боли и страха он вберет в себя, тем сильнее станет. Можно ли оставаться счастливым, питаясь мерзостью чужих эмоций? Сколько проклятых духов нужно проглотить, чтобы перестать быть человеком? Гето медленно моргнул, поднялся на ноги и отправился в ванную. Покурить не удалось, а значит придется почистить зубы раза четыре. *** Раньше ему казалось, что Сатору слепой. Сказать по правде, он возвращался к этой мысли время от времени, глядя на свое отражение в непроницаемо черных стеклах очков Годжо. Каково это, быть обладателем шести глаз? И какую функцию в таком случае выполняют эти невероятно голубые, которые Сатору прячет то нацепив очки, то замотав голову повязкой? Как он видит окружающих? Кем предстает для него Сугуру? Способен ли Годжо воспринимать мир таким же, как его видят все остальные? Или шестиглазый улавливает лишь разные виды энергии? Посмотрев на свои пальцы, держащие сигарету, Гето попробовал представить, каким был бы его собственный энергетический отпечаток? Черный сгусток чужой ненависти, проклятой энергии, поглощенной им, запечатанной внутри. - Мне кажется, или ты многовато куришь? – Годжо возник прямо перед другом, за мгновение преодолев разделяющее их расстояние. Только сила воли и реакция, а может и стена, у которой он стоял, не позволили Сугуру сделать шаг назад. Он не видел, как Сатору приблизился, или настолько глубоко погрузился в свои мысли, что перестал замечать окружающий мир. Если Годжо и понял, что застал друга врасплох, то ничем это не продемонстрировал. Он лишь скорчил красноречивую гримасу, всем своим видом показывая, как сильно ему не нравится запах табака. Мимика такая же, как раньше, все те же дурацкие жесты и кривляния. Но Сугуру будто смотрел на другого человека. Это был уже не тот Годжо, который как-то раз в свойственной только ему одному непринужденной манере вжался губами в приоткрытый рот Гето, бросив короткое «хочу целоваться». Сугуру бы точно оттолкнул друга, знай, что тот придуривается, или просто пытается подшутить. Но он не оттолкнул, позволил теплым сухим губам Годжо мазнуть по своим. Волна дурманящего жара прокатилась по телу, от дрогнувшего кадыка до кончиков пальцев. А Годжо просто отстранился, качнулся на пятках назад, завел руки за голову, потягиваясь со словами: -Пиииить охота. - Хорошо, что не срать, - вздохнул с улыбкой Гето, и они оба, засмеявшись как могут смеяться только подростки над дурацкой шуткой, пошли к автомату с газировкой. Тогда это был другой Сатору. Которого Сугуру оплакал без слез. С которым простился. Тот другой Сатору, с которым они вместе тренировались, выполняли миссии, или бросали баскетбольный мяч в кольцо, как самые обычные старшеклассники. Прежний Сатору, который мог внезапно прижаться к Гето сзади, втискиваясь грудиной в лопатки друга, зарыться носом в черные пряди, вдыхать чужой запах медленно, глубоко. И отступить также резко, без предупреждения, не давая Сугуру возможности понять, что это было. Не проясняя, не обсуждая, не говоря ни слова. Гето никогда не пытался продлить эти короткие мгновения непонятной, непрошенной близости, иногда вклинивающиеся в их дружеское общение. Не знал, чем вызвано это стремление дотронуться, не пытался докопаться до чужих побуждений, просто принимая все как есть. Он, Сугуру Гето, гордящийся тем, что отлично знает, что и почему чувствует, анализирующий свои эмоции и ощущения, делающий выводы, приходящий к умозаключениям, воспринимал происходящее с Сатору, как… данность. Он не знал, когда будет новое теплое касание, от которого все тело будто разрядом электрического тока прошьет. Не был уверен, будет ли вообще новое прикосновение, как и не мог сказать с твердой убежденностью, что были прошлые. В последний раз они целовались на Окинаве. Сатору не спал несколько дней и используя аргумент «мне нужно взбодриться», притиснул друга к стене, целуя его с торопливой жадностью, втираясь языком в жаркую влажность рта Гето, вбирая в себя и поспешно сглатывая его слюну. Сугуру отвечал, сжимая в пальцах края красной рубашки друга, стискивая ткань до побелевших костяшек, будто опасался упасть, если отпустит. А может просто не хотел отпускать. - Где вы там, парни? – девичий смех из соседней комнаты, и Годжо отстраняется, выдыхая шумно, прерывисто, а уже через секунду снова по-дурацки улыбается, выходя прочь. Сугуру выходит следом. В его ладони осталась маленькая красная пуговица. Интересно, когда они целовались, Сатору чувствовал тошнотворный привкус проклятий на языке Гето? Сигарета догорела, пепел обжег пальцы и Гето едва заметно вздрогнул, уронив бычок. - С нашей работой стоит курить сразу по две, быстрее выйдешь на пенсию, - с запозданием отозвался Сугуру, наклоняясь, чтобы подобрать окурок. Стоявший перед ним Годжо даже не шевельнулся, не сдвинулся с места, чтобы другу было удобнее. Он и стоял так близко, или незаметно придвинулся теснее? Гето задержал взгляд на черных ботинках друга, поднимая бычок дотронулся пальцами до края чужой подошвы. Мазнул подушечкой вдоль, будто собирался оставить свой отпечаток на память. А выпрямившись, расправил плечи, устремляя непроницаемо спокойны взгляд к глазам собеседника. Точнее к черной повязке, скрывающей верхнюю часть лица Годжо. Он ждал. Ждал, что Сатору дотронется, прильнет улыбающимся ртом, оставляя беспорядочные поцелуи везде, где успеет коснуться. Ждал того непонятного испепеляющего жара, обдающего все тело, будто губы Сатору отравлены, и теперь сердце гонит по венам чистейший яд вместо крови. На секунду, на короткое мгновение, на маленькую частичку бытия, Сугуру забыл, что это – больше не его Сатору. Теперь это кто-то другой. Кто-то чужой, проявившийся в теле его лучшего друга. Кто-то великий. Непобедимый. Крошечная часть сознания, которую Гето упрямо старался не слушать, твердила ему, что Сатору всегда был бездной. Глупо сетовать на головокружение от высоты, свесив ноги над пропастью. «Может нам убить всех этих людей? Я все равно ничего не почувствую». Когда становишься сильнее, чем приходится пожертвовать, чтобы освободить место для увеличивающейся мощи? Что Сатору Годжо отбросил, как ненужный пустяк, как не стоящую внимания ерунду? Сам ли он сделал выбор, или для человека, которым он стал, которым ему суждено было стать, все было предрешено заранее? Сколько проклятых нужно сожрать Сугуру, чтобы тоже вытеснить из души ненужные чувства? Тысячу? Десять тысяч? Бесконечное множество? Бесконечность. В конечном итоге он станет сильнее. - У меня еще дел сегодня много. Бывай, Годжо, - он тронул Сатору ладонью за плечо, в жесте, имитирующем дружеское расположение. Не обернулся на свое имя, едва слышное, произнесенное искренне, почти беспомощно. Может просто показалось в шуме ветра. Очередная попытка его воспаленного рассудка выдать желаемое за действительное. Ушел, оставляя Сатору одного в свете полуденного солнца. *** У Гето всегда прохладные руки. Шершавые, мозолистые ладони, исчерченные линиями жизни. И мягкие кончики пальцев. Сатору часто смотрел на них, цеплялся взглядом за сбитые костяшки друга, когда тот рассказывая о чем-то и непринужденно смеясь, делал мягкий взмах кистью. Этими пальцами он дотрагивался до проклятий, держал каждое в своей руке, прежде чем проглотить. Годжо, напротив, почти никогда ни до чего не дотрагивался. Врожденный талант, особая техника, держащая его на расстоянии от других. Будто с детства между ним и окружающим миром висела тонкая завеса, через которую все было видно и слышно, но ничего не удавалось почувствовать по-настоящему. Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы просто дотронуться. Не имитировать прикосновение, уменьшая барьер до почти невидимой тонкой преграды, а на самом деле коснуться. В первый раз с Сугуру это получилось случайно. Его техника работала автономно, существовало вне зависимости от прямой воли хозяина. Защищала. И изолировала. Всегда ограждала его от всего, что могло бы внезапно потревожить. От всего и всех. Кроме Сугуру. - Ты просил шоколад, но я случайно выбрал кофе, - Гето протягивал ему банку с напитком из автомата. Горячий алюминий, внутри напиток той же температуры. Тепло всегда выглядит по-особенному. Всё горячее кажется ярким. - Плюс один пункт в список мести Сугуру Гето, - Годжо изобразил на лице самую добродушную из своего арсенала улыбок, протягивая руку, чтобы забрать баночку. Сугуру усмехнулся, делая глоток колы, он даже не смотрел на друга, когда тот, дотронувшись до его пальцев, вдруг замер. - Пошли уже, чего ты сегодня такой тормоз? – Гето выбросил пустую жестянку от содовой, попав в мусорную корзину броском заправского баскетболиста. – Сто очков! - Я изящно нетороплив, - Сатору тоже поднялся со своего места, и, следуя за другом, бросил свою банку в ту же мусорку. Из лопнувшей смятой жестянки сочился кофе. Ладони Сатору остались абсолютно сухими. *** Когда Сугуру начал курить? Годжо попробовал вспомнить, когда увидел друга с сигаретой в первый раз. Тогда же, когда впервые показался на людях с распущенными волосами и мятой футболке. На ступеньках у задней двери в общежитие всегда стояла пепельница Сёко. Там неизменно лежала лишь пара окурков, старых, выцветших на солнце, белесых и блеклых, как выпавшие зубы. Теперь же окурков было много. Они переваливались через край, валялись на ступенях, будто сами собой размножились. Это все Сугуру выкурил? Простым воздухом дышать ему уже не нравится что ли? Сатору понимал, что в друге что-то надломилось. Они оба были ранены, оба почти погибли. Но теперь на рассеченной когда-то груди даже следа не осталось, но кажется, что у Гето еще болит. Где-то внутри не зажило, не затянулось. А он, Годжо, непобедимый, сильнейший, не знал, как помочь. Да и нужно ли помогать? Ведь Гето не просил помощи. Может Сатору это все просто надумывает. Боль Сугуру нельзя потрогать, ее даже не видно, как не пялься всеми шестью глазами. Так может ее и нет вовсе? Просто они немного изменились. Стали сильнее. Когда сам мог бы за пару минут уничтожить половину населения планеты, когда мыслишь другими категориями, взирая на все с позиции сильного, самого сильного из ныне живущих, чужие проблемы кажутся… почти ерундой. Особенно чувства. Их же просто можно задвинуть поглубже, запереть, запечатать, чтобы не мешали. Сатору осторожно, почти бережно сдвинул ногу, носком ботинка сталкивая пепельницу в сторону, глядя, как окурки рассыпаются по влажной земле. Его сила могла затмить все остальное. Взрывалась в мозгу таким вихрем ощущений, что все прочие меркли, становились бледными призраками, исчезали, испарялись. Но даже в бесконечности, в необъятной, бескрайней пустоте, остро и колко горела одна единственная крохотная звезда, похожая на огонек на конце сигареты. *** - Как там моя семья? - Все сбежали. - Хорошо. - У тебя есть последнее слово? ... «Моя семья». Знал ли Сугуру, что сам был для Годжо всем. Его семьей. Раненый, цепляющийся за жизнь из последних сил, первое, о чем он спросил – в порядке ли близкие ему люди. А тогда, умерев и возродившись почти богом, Сатору даже не вспомнил о том, кем дорожил больше всех. Он даже не знал, жив ли Гето после столкновения с тем, кто в первый раз одержал победу над сильнейшим. Единственной мыслью, после пробуждения от смерти была месть. Демонстрация полнейшего превосходства. Неимоверной мощи. Позже, много лет спустя, он вспомнил взгляд Сугуру. То, что он тогда принял за шок и удивление была... боль? Ведь куда ему, Гето, тягаться со своими глупыми чувствами с сильнейшим, способным отбросить личные привязанности вот так просто. Сатору всегда считал по-настоящему одиноким себя, но, кажется, куда хуже пришлось тому, кто пожелал остаться рядом с ним, поделиться чувствами, потерявшимися в бесконечности. Все равно, что тянуть руку к звездному небу, всем сердцем желая зачерпнуть горсть мерцающих звезд. Когда голова Сугуру безвольно упала на грудь, а пальцы, сжимающие кровавую рвань на плече, застыли, Сатору протянул руку, тыльной стороной ладони коснулся щеки Гето. Мягко убрал темную прядь с его лица, заправил за ухо, дотрагиваясь с нежностью. Уже запоздалой. Непрошеной. Бесполезной.