Майонезная семья

— Это не от меня! — первое, что панически вырывается изо рта Антона, когда Арсений демонстрирует ему тест с двумя полосками. Он произносит это на автомате, видимо, поддавшись проклятой мужской натуре, которая велит избегать любых матримониальных ценностей. При этом технически Антон ведь даже не мужчина, потому что согласно Википедии мужчина — это человек мужского пола, а из Антона человек, как из Арсения мировой рекордсмен по скорости поедания квашеной сельди. Да и вообще по роду своей инфернальной деятельности Антон в зависимости от обстоятельств может принимать как мужское, так и женское обличие. Таким образом, ничто не может оправдать его позорную и гендерно-стереотипную реакцию на конвенционально радостную новость о будущем отцовстве. За свою оплошность Антон тут же расплачивается: Арсений отвешивает ему смачного леща. Оно, конечно, не больно (боли физической в человеческом понимании Антон вообще испытывать не может), но довольно унизительно. — Ты не охренел ли, дьявольская высрань? — шипит Арсений, прожигая адским пламенем во взгляде. Не в прямом смысле, разумеется, у него к огню Преисподней доступа нет. Но Антону от этого взора, честно говоря, страшнее, чем от гнева демонов рангом повыше. — Я ни с кем, кроме тебя, не сплю уже полгода! Ты меня за кого принимаешь?! Антон вообще-то предполагал и втайне надеялся, что у Арсения больше никого нет, и все же, когда потаенные желания подтверждаются, ощущает, как приятно щекочет кожу на груди с изнаночной стороны. — Нет, я не в том смысле! — быстро оправдывается он, для вида растирая щеку, к которой приложились пощечиной. — Я не к тому, что ты там с кем-то загулял, а просто это невозможно. Не бывает так, чтобы человек зачал и выносил ребенка от демона… Арсений закатывает глаза так сильно, будто пытается рассмотреть цветочки на обоях за своей спиной. — Ты совсем придурок, еб твоего Отца?! Ты не понимаешь, что проблема изначально куда прозаичнее? Ладно, давай начнем с азов. Загвоздка не в том, что я человек. Загвоздка в том, что я мужчина. Мужчины не могут вынашивать детей. О. Точно. — А… как же ты тогда? — лепечет Антон, совсем потеряв душевное равновесие, пусть к нему это понятие за отсутствием души вроде как и плохо применимо. — Ну, не знаю, — Арсений грозно складывает руки на груди. — Либо у нас второй в истории случай непорочного зачатия, и почему-то именно в этот раз система дала сбой, либо ты все-таки не очень хорошо разбираешься в собственной репродуктивной системе. И я больше склоняюсь ко второму варианту. Антон, ты же буквально часть потустороннего мира. Меня уже ничего не удивляет с тех пор, как ты вошел в мою грешную жизнь. И раз уж со мной случилось что-то из ряда вон выходящее, то без твоего вмешательства тут точно не обошлось. Я беременный, Антон. От тебя. Произнеся это, Арсений опускает руку себе на совершенно плоский живот. Скорее всего, машинально, вряд ли им уже руководят инстинкты. Но отчего-то именно это простое движение приводит Антона к полному осознанию — у него будет ребенок. У них с Арсением будет ребенок. Пусть это и противоречит всем законам наземного и загробного миров. Первоначально вспыхнувшие ужас и отрицание сменяются любопытством и неясным умилением. Антон протягивает пальцы к чужой брюшной полости, и Арсений, угадав его порыв, убирает собственную руку, освобождая ему путь. Подушечки осторожно касаются нагретой теплом обычного человеческого тела (хотя это утверждение теперь уже подвергается сомнению) футболки. Антон трогал Арсения очень много раз и в большинстве случаев не в столь невинном контексте. Сейчас же он испытывает не возбуждение, не голод, который нужно утолить, а своего рода благоговение перед тем, кто подвел его к доселе недоступной ему грани. И благодарность. — Арсений, — произносит Антон взволнованно. — Ты только не думай, что, если я демон, то брошу тебя и зародыша на произвол судьбы. Клянусь на Некрономиконе, что буду рядом и стану поддерживать тебя на всех этапах этого нелегкого пути. — Ну, пиздец перспектива, — саркастично вздыхает Арсений. — Мало того, что меня обрюхатил демон, так еще и пообещал, что так просто теперь не отвяжется. Люди обычно утешают себя фразами вроде «Господь нас не оставит», но вряд ли Он будет внимать мольбам того, кто лег под падшего ангела. И не называй моего сына или дочь зародышем. Не знаю, кто там у нас с тобой вырастет, но это точно не пшеница. — Ты подозрительно спокоен с учетом ситуации, — замечает Антон. Арсений вдруг улыбается — мягко и тепло в противовес предыдущим колким словам. — Точно так же ты сказал в день, когда мы познакомились.

***

Откровенно говоря, в тот вечер Антону просто не везло. Он пару часов окучивал брюнетку в белой блузке, вырез которой становился глубже на одну пуговицу с каждым выпитым бокалом, и все складывалось хорошо до того момента, как она высосала пятый апероль шпритц, окончательно обнажив кокетливый алый бюстгалтер, и резко перешла в фазу «шальная императрица». Позабыв про многообещающее поглаживание Антонова бедра и низвергнув пару пустых бокалов со стола, она взяла было петляющий курс на танцпол, но по пути вступила в конфронтацию с другой женщиной, по всем внешним признакам также достигшей упомянутой августейшей фазы. Спустя десяток минут Антон уже держал ей, изрядно потрепанной, волосы, пока несчастную полоскало над урной у входа в бар. Еще через несколько минут приехало вызванное Антоном такси с предусмотрительно выбранной женщиной-водителем, он запихнул почти бесчувственное тело на заднее сиденье, пристегнул и разочарованно хлопнул дверью машины на прощанье. Вечер был испорчен. Если бы в Аду узнали, Антона бы, конечно, подняли на смех. А то и на вилы. Абсурд какой-то: демон похоти и разврата, который, когда жертва уже полностью находится в его власти и распоряжении, сливается, словно школьник, напуганный первым взглядом на принадлежащие другому человеку гениталии. Но переступить через себя Антон просто не мог. Соблазнять, очаровывать, опутывать — это прикольно. Трахать невменяемого человека — не очень. Но сам виноват. Перестарался. Нужно было вызывать такси в тот момент, когда брюнетка пыталась завязать черенок черешни языком (безуспешно, впрочем), но Антон что-то увлекся процессом. Делать было нечего, ему предстояло вернуться в бар и искать новую цель, но Антон, откровенно говоря, заебался. Поэтому позволил себе пару минут передышки, обогнул угол здания, достал из кармана шуршащую пачку, зажал сигарету губами и щелкнул пальцами, зажигая на ладони средний огонь. — Ебать меня синей тапочкой! — раздался восхищенный голос со стороны, и Антон от испуга дернулся. Откуда-то из тени вышел Арсений, с несказанным интересом разглядывая огонек, который Антон от неожиданности забыл потушить. Впрочем, Арсением его в данном контексте называть не совсем уместно, потому что в ту секунду для Антона он еще не был Арсением. Он был незнакомым красивым мужиком. Имя Антон узнал в их вторую встречу. До того момента, казалось, смысла в идентификации случайного партнера не было. Но, чтобы избежать путаницы, пусть и в рамках этого эпизода остается Арсением. Антон резко сжал кулак, сбивая пламя. Арсений все равно приблизился. — Как ты это делаешь? — все тем же тоном, в котором изумление мешалось с восторгом, спросил он. — Делаю что? — включил Антон дурачка и затянулся. — Огнеупорствуешь, очевидно. Ты высек искру пальцами, а потом держал огонь на ладони. — Какими пальцами, мужик? Вот, смотри. Антон вытянул кулак вперед и разжал пальцы, демонстрируя лежащую на ладони зажигалку. Не успел он убрать руку, как Арсений быстро скользнул по коже перехватывающим движением, коротко царапнув ногтями. Он поднял зажигалку на уровень глаз, щелкнул крышкой и крутанул кресало. Устройство осталось бесфункциональным. — Не заправлена, видимо, — поджал губы Арсений. Антон с трудом удержал себя от самовоспламенения на месте. Он вечно, когда творил предметы из воздуха, забывал про детали. Все-таки это не его специализация, он же не демон обмана. Хотя, с другой стороны, дилдо или вибраторы на любой вкус ему всегда удавалось воспроизвести с ювелирной точностью — ни одна проверка качества товара не распознала бы подделку. Вот что значит профдеформация. — Ну, получается, мне повезло. Хватило последней капли бензина на эту сигарету. Спасибо, что выявил проблему, чувак. Потом ее заправлю. Он потянулся было, чтобы забрать зажигалку, но Арсений убрал руку за спину, вильнув плечом. — Хорош пиздеть. Там был такой столб пламени, что хватило бы на Жанну д’Арк, Джордано Бруно и три контейнера контрафактных айфонов. Не отпирайся, я все видел. Кто ты? У обычных людей костры рябин на ладонях не горят. — Ничего такого ты не видел. Небось с пьяных глаз привиделось, — Антон отвернулся, игнорируя последний вопрос. — Я немного пьян, врать не буду. И плевать, что еще десяти нет, да к тому же вторник. И все же одна бутылка «Гиннеса» таких экспериментов с сознанием не производит, — качнул Арсений головой. — Я порывался выпить чего покрепче, чтобы хоть чуть-чуть развеять тоску, но потом решил, что не стоит. Вдруг под градусом мой мозг возомнит, что этот мудак мне все-таки нравится. — Неудачное свидание? — поинтересовался Антон, обрадовавшись смене темы. — Очередное, — собеседник вздохнул. — Почему человек не может быть одновременно привлекательным, интересным и не полным козлом? Ну и классно трахаться — но это вообще недостижимая мечта. Если до этого момента Антон посматривал на Арсения украдкой, то тут уже стал разглядывать в открытую. По части длинноногости тот точно перещеголял брюнетку. Да и в других областях она ему явно уступала. В Антоне вновь вспыхнул интерес к этому вечеру. — Человек, пожалуй, и правда не может… — повесил он многозначительную паузу, отбросил бычок в сторону и сделал шаг вперед. — Я — другое дело. Брови Арсения оторвались от места их стационарного размещения на лице и слегка приподнялись. Антон знал, что с этой секунды уже выглядит для него неотразимым красавчиком. Условно, конечно. Те обличия, которые он принимал в глазах своих кратковременных пассий, сам Антон порой относил к сомнительной привлекательности. Воистину, кому и кобыла невеста. Хотя не ему с его отсутствием разборчивости вообще судить. — Это намек? — спросил Арсений, кокетливо склонив голову. — Я не ошибся в своих предположениях? Ты в самом деле необычный человек? Кто ты? Вместо того чтобы открыто ответить хотя бы на один из кавалькады вопросов, Антон склонился к лицу напротив и прошептал у самого уха: — Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо. Просто интересничал, конечно. В процессе охмурения он какие только избитые пошлости не использовал. Порой даже «меня сложно найти, легко потерять и невозможно забыть» срабатывало. Однако Арсений отреагировал на подкат более бурно, чем планировалось. — Серьезно?! Ты дьявол? Сам Мефистофель?! Антон дернулся в сторону и захлопал глазами. Буквальной трактовки цитаты из Гете он не ожидал. — Нет, конечно! Ты угашенный, что ли? — Ты не думай, я не отъебнувшийся, я по жизни ебанутый, — вдруг на полном серьезе поделился с ним Арсений. — И потом, моя покойная бабуля всегда говорила, что нечистая сила существует. Ангелы, демоны, барабашки. Все считали, что у нее крыша течет, а я верил. Бабуля умная была. Намного умнее тех, кто над ней смеялся. — Не существует никаких барабашек, — буркнул Антон себе под нос. — А, то есть, что ангелы и демоны есть, ты признаешь, да? Да? Я так и знал! А ты из них кто? Ангел, наверное? — Арсений подмигнул ему. Вот здесь у Антона закралось подозрение, что это не он снимает, а его. «А ты случайно не ангел? Потому что я уверен, что матрас в твоей спальне мягкий, как облачко. Проверим?» И все в таком роде. — Был им когда-то. Очень давно. — Выходит, падший? Демон? — столб пламени в глазах Арсения мог соперничать с тем, что Антон разводил несколько минут назад на ладони. Обычно он не открывал партнерам и партнершам свою истинную природу. Реакция в девяноста девяти случаях из ста была отрицательной: при хорошем раскладе жертва соблазнения просто падала в обморок или убегала, при плохом можно было получить распятием по лбу или содержимым солонки в глаз. Однако Арсений совсем не выглядел напуганным. Скорее, наоборот. — Ты подозрительно спокойно воспринимаешь такие новости, — сказал Антон. Арсений улыбнулся и вновь сократил между ними расстояние. — Ну а чего мне опасаться? Выглядишь ты вполне безопасно. Даже рогов и хвоста нет. — Потому что это атавизмы. Когда-то они были, но сильно мешались. Так, чисто декоративные штуковины. Со временем мы от них избавились. Но если интересует, могу отрастить ненадолго. — Правда?! — А почему нет? Мне не жалко. На лице Арсения отразилась секундная озадаченность. — Любые рога или каких-то определенных форм и размеров? Здесь уже удивился Антон. — А у тебя есть особые критерии? — Просто интересно. — Ну, тут все ограничивается лишь простором твоей фантазии. Размер, форма… Да даже плотность, материал, цвет — все взаимозаменяемо. При желании могу оленьи вырастить. При другом желании — два рогоподобных хуя. — Давай второй вариант, — почему-то выбрал Арсений. Что ж, Антону действительно было не жалко. Со стороны он себя в тот момент, конечно, не видел, но на лице у Арсения при виде генитальных рогов отобразилась широкая карта эмоций. Он пялился Антону на лоб со слегка приоткрытым ртом до тех пор, пока тот не высунул из-за спины тонкий хвост и легонько щелкнул заостренным кончиком по курносому носу, приводя в чувство. Арсений вздрогнул и моргнул. — А я раньше думал, что хуй на лбу может появиться, только если уснуть на вписке с особо остроумными друзьями, у которых под рукой есть маркер… Знаешь, убери их пока. До лучших времен. Какие времена Арсений подразумевает под лучшими, Антон уточнять не стал, но от рогов и хвоста в одночасье избавился. — Слушай, раз ты демон, значит, тебе нужна моя душа? Будешь сулить взамен неслыханные богатства и ласку самых красивых дев? Или мне для этого самому нужно тебя вызвать? На перекресток выйти, и все такое? А может, обычного сообщения в телеге будет достаточно? Не знаю, насколько буквально нужно толковать явки и пароли этих ваших ритуалов… — Что у тебя в башке творится? — искренне поинтересовался Антон, не в силах отвести взгляд от странного человека. — Не нужна мне твоя душа. Я таким не занимаюсь. — А чем занимаешься? — Сексом, — буднично сообщил Антон, вздохнув. На попытки во флирт он уже забил: Арсений своей прямолинейностью все время сбивал его с толку и не давал сосредоточиться на привычном выполнении прямых обязанностей. Не то чтобы Антону не хотелось их выполнять. — Я демон похоти, соблазняю людей, чтобы подпитываться их страстью. — Вот как, — Арсений так протянул эту «о» на языке, будто Антон сообщил ему, что знает, где зарыта Янтарная комната, и берет его в долю. А потом он сделал еще один шажок вперед. — Может, тогда продемонстрируешь, как это обычно происходит?.. Нет, в ту ночь Антон определенно поменялся с «жертвой» ролями. Минут через пятьдесят они уже страстно целовались в коридоре квартиры Арсения. В темноте Антон попытался было усадить того на комод, но комод вероломно оказался обувницей и чуть было не завалился на них, рискуя утопить в кроссовочной пучине. Арсений отстранился, шепнул на ухо что-то про душ, шлепнул по заднице и исчез за дверью. Пользуясь его отсутствием, Антон зашел в спальню, еще из коридора заметив зеркало на шкафу от пола до потолка. Он всегда с любопытством исследовал изменения в своей внешности после знакомства с теми, с кем планировал провести ночь. Плоть принимала ту форму, которую мог возжелать потенциальный любовник. Перемены варьировались от незначительных до полного преображения, включая пол. Во втором случае Антон никогда не обижался: сам себя красавцем тоже не считал. Да и к тому же в большинстве случаев его истинную внешность люди находили весьма привлекательной. По крайней мере, довольно часто человеческое сознание лишь приукрашивало в нем исходные данные, а не рисовало новый портрет. Хотя бывали и неприятные инциденты. Несколько раз Антон обнаруживал себя в теле ребенка, а однажды даже превратился в осла. Разумеется, в таких случаях он сразу исчезал, чтобы не потакать чужим порокам. Пусть этим другие его коллеги занимаются. Когда в ходе этого вечера брюнетка отлучилась в уборную, чтобы припудрить носик, Антон тоже подошел к зеркалу в холле. Рассмотреть новый облик удалось с трех попыток: брюнетка наградила его такой горой мышц, что в раму отражение целиком не влезало. А еще перекрасила в рыжий, выпрямила волосы и зачем-то вытянула вперед и заквадратила челюсть. Ну, о вкусах не спорят. Но как только Антон заглянул в зеркало в спальне Арсения, чтобы узнать, каким тот видел идеального избранника, он замер. С гладкой поверхности на него смотрело его собственное лицо. Антон повернул голову вправо, влево — ничего не изменилось. Со зрением у демонов проблем быть не могло, но он на всякий случай щелкнул выключателем, зажигая в комнате свет. Нет, черты лица, цвет кожи, густота волос, телосложение — все осталось прежним. Почуяв подвох, Антон оттянул пояс штанов и посмотрел на их содержимое, но и здесь Арсений не видел необходимости в переменах. Вагины не выросло, член не увеличился и не уменьшился. Ни убавить, ни прибавить, что называется. Совершенно пораженный, Антон быстро сбросил всю одежду и стал придирчиво изучать каждую складочку на теле. Ну должен же Арсений был хоть что-то посчитать за изъян! Выяснялось, что нет. Антон устраивал Арсения полностью: от голеностопа до лобной кости. За таким занятием его, согнутого в рогалик с головой между ног в попытке рассмотреть труднодоступные места, тот и застал. — А ты точно демон похоти? — с сомнением уточнил Арсений после паузы, застыв на пороге. — Методы соблазна у тебя, конечно, специфические… — Точно, — ответил Антон, разогнувшись. — И не говори, что тебе не нравится. Арсению действительно нравилось. Убедиться в этом Антон смог уже минут десять спустя, когда тот поспешно, охая на все лады, опустился на его член. И, даже не приноровившись, резко поднялся, упираясь коленями в кровать, и так же резко сел обратно, запуская по телу Антона дрожь. А затем еще раз. И еще — движений пятнадцать — двадцать. А потом откинул голову назад, прикусил губу и замер, впившись пальцами в Антоново бедро за собственной спиной. Тот даже не сразу понял, что произошло, — так сумбурно все случилось. А когда понял, едва сдержал разочарованный выдох. Антон подумал, что придется вновь идти искать себе спутника на ночь, потому что голод однозначно не был утолен, но Арсений его снова удивил. Не слезая с чужого члена и по-прежнему запрокинув голову, он плавно повел бедрами из стороны в сторону, а затем по часовой стрелке, будто смаковал наполнившее тело наслаждение. Движения его замедлились, даже грудь вздымалась реже. Полная противоположность предшествовавшим заполошным скачкам. Описав корпусом идеальный круг, Арсений пошел на новый виток. Он вскинул руки к голове, вплетая пальцы в волосы в каком-то античном жесте, и можно было бы упрекнуть его в стремлении покрасоваться, если бы Антон не видел, что все движения ему диктует не голова, а желание. Антон приподнялся на локтях, чтобы лучше его рассмотреть, и хотел было позвать по имени, запоздало осознав, что не знает того. Впервые он жалел, что не озаботился такой деталью заранее. Почувствовав его приближение, Арсений опустил голову и наконец посмотрел прямо в глаза. А следом опустил ладони ему на плечи в поисках опоры. У Антона дрогнули руки — не из-за тяжести, а из-за ранее неизведанной интимности. Можно было сказать, что он разглядывал Арсения впервые. Там, у бара, при знакомстве он лишь бегло отметил общую миловидность, не заостряя на ней внимания. По правде говоря, она уже давно для него особой роли не играла — все люди с годами стали смазываться в галерею однотипных бесполых портретов. Да и вообще он, как папенька Карамазов, при желании мог найти что-то привлекательное почти в любом человеке. Но с Арсением вышло по-другому. Взгляд Антона спустился от темной растрепанной макушки по высеченной, наверное, художественным скарпелем, скуле к ямке под носом, перебрался через два полуовала тонких губ к гордой линии подбородка, затем съехал по длинной шее к фактурным плечам, выкарабкался из глубоких ключичных впадин, чтобы лизнуть напряженные соски, увяз в жесткой дорожке волос на подрагивающем животе и завершил шествие на кисти руки, медленно ласкавшей ее обладателя. А потом вернулся к огромным глазам, когда Арсений вдруг подал голос. — Я совсем забыл спросить… Глупо, наверное, подумать об этом только сейчас… Что со мной будет после этого? Ты убьешь меня? Тон его из-за глубокого дыхания был почти свистящим, но Антон восхитился его твердостью. — Не бойся. Я не убиваю людей. — Я и не боюсь, — легкомысленно возразил Арсений, не останавливая изнуряющее концентрическое движение вокруг чужого члена. Антон вспомнил, что тот охарактеризовал себя как по жизни ебанутого, и мысленно согласился с данным утверждением. — Завтра ты все забудешь. Не докрутив очередной круг, Арсений остановился и посмотрел сверху вниз на Антона с затаенной укоризной во взгляде. Когда на него так взирали в последний раз (тоже, кстати, сверху), он упал с Небес и потерял крылья. — Я к этому отношения не имею — оно само собой происходит, — начал зачем-то оправдываться Антон, хотя не все ли равно? Арсений ведь забудет даже это. Да если бы и запомнил — какая Антону разница?.. Разница, возможно, имелась, потому что от осуждающего взгляда хотелось спрятаться. А стыд — вообще редкий экземпляр в коллекции эмоций, что испытывал Антон. Поэтому он, избавляясь от неясных терзаний и малодушно спасаясь бегством от чужих глаз, ссадил Арсения с себя, перевернул на живот, уткнул лицом в подушку и задал новый темп по собственным правилам — быстрый, хлесткий, извлекающий из тела под Антоном хриплые влажные звуки. Арсений в тот вечер кончил дважды, а Антон — один раз, но в обиде он не остался. Позже, уже беззастенчиво зевая и потирая ладонью и без того красное лицо, Арсений спросил его: — Скажи, а теперь, когда мне будут желать «чтоб тебя черт подрал», я могу отвечать «уже», или это не считается? Антон подумал, что, даже если бы ответил «нет», это вряд ли бы Арсения остановило, поэтому оставил вопрос риторическим.

***

Во второй раз они встретились спустя три с небольшим недели. Антон за этот срок успел прийти к выводу, что демонам, как и людям, тоже свойственно выгорание, потом придумал шутку про выгорание в Геенне огненной, потом расстроился, что ее некому рассказать, потом опять предался самокопанию. Привычный образ жизни больше не приносил удовольствия. Более того, возникла мысль, что он не приносил удовольствия уже довольно давно, просто Антон не обращал внимания. Рутина стала заметна на контрасте, который он обнаружил лишь благодаря встрече с Арсением. Ну, то есть, с безымянным ебанутым мужиком. Таким ведь он для Антона оставался все это время. Безымянный ебанутый мужик зашел в бар, и это было не начало анекдота. Это было начало личной проблемы Антона: рот резко вышел из-под контроля и грозился неприлично широко растянуться в улыбке, как только Арсений приземлился напротив него в совершенно незнакомом заведении на другом конце города. — Скажи, а экспонента моих неудачных свиданий растет из-за твоего присутствия, что ли? — спросил тот вместо приветствия. Видимо, снова общался со скучным и стремным полным козлом, который предположительно еще и не умеет трахаться. — Я тут ни при чем. Два случая еще не подтверждают правило, — от неожиданности не сразу нашелся с ответом Антон. — Совпадение, значит? Не верю. Обманщик ты, — Арсений покачал головой. — Где это я тебя обманул? — А зачем наплел, что я тебя забуду? Мог бы прямо сказать, что просто не желаешь поддерживать знакомство и хочешь, чтобы я отъебался. Думаешь, я слов не понимаю? — Да ничего я не плел! И ничего такого не хотел! Ты действительно не должен был меня вспомнить. Видимо, осечка какая-то вышла. По-хорошему, в тот момент ему и нужно было догадаться, что с Арсением все будет не так просто. Это, видимо, был знак свыше: смотри, падшая бестолочь, он тебя запомнил, он особенный! А если уж до конца быть честным с самим собой, догадаться следовало еще раньше, как только Антон осознал, что сам запомнил Арсения. Потому что именно это было настоящим чудом. — А еще хочу напомнить, что про благодатный огонь на ладони ты мне тоже поначалу натрындел, Асмодей. — Я тогда не собирался… Стоп. Что? Как ты меня назвал? — Асмодей. Разве не так тебя зовут? Я в Интернете искал. — Ну-ну, — усмехнулся Антон, — люди ж в Интернете пишут исключительно правду. — А как тогда? — Антон. — Просто Антон?! — Ну да. На лице Арсения вспыхнуло острое разочарование. Антон уже сбился со счета, сколько раз ему не угодил в ходе непродолжительного знакомства. — Да уж лучше бы Асмодей! Ты не мог себе хотя бы псевдоним подобрать? Женщины по вызову тоже на самом деле далеко не Мальвины и Настурции, но они хотя бы стараются! Здесь уже обиделся Антон. Имя ему не понравилось, посмотрите-ка. Вот, оказывается, в чем заключался тот самый изъян, что Антон безуспешно пытался отыскать в зеркале. — А у тебя, значит, имя какое-то неебически пиздатое? — выплюнул он с сарказмом. — Арсений меня зовут. Очень приятно, к слову. «Очень приятно тебе было три недели назад, когда ты лежал подо мной и вряд ли это самое имя смог бы вспомнить», — хотел съязвить Антон, но передумал. Во-первых, имя и правда было красивое. Во-вторых, безымянный ебанутый мужик с той секунды перестал быть таковым. В-третьих, Антон предпочел рассказать ему шутку про выгорание в Геенне. Она, кстати, не зашла.

***

Врача для Арсения Антон в итоге находит самым что ни на есть человеческим способом — по сарафанному радио. Василий, демон коррупции, посоветовал кандидата медицинских наук, которого безуспешно под разными личинами и через всевозможные искушения пытался подкупить в течение долгих лет. После объявления о беременности Антон долго размышлял, кто Арсению в этой деликатной ситуации будет нужен — гинеколог или уролог. Все эти волнения оказались бессмысленны, когда выяснилось, что Дмитрий по образованию стоматолог. Арсений, конечно, заартачился. — Я, скорее, к бабке-повитухе пойду, которая мне станет мазать живот смесью из крысиного помета и молока, а при родах велит вытянуть ноги в сторону Дуная, чем к какому-то непонятному мужику с бормашиной! Хочешь, чтобы он из меня ребенка тянул теми же щипцами, что и пульпитную семерку из десны?! В итоге Антону все же удалось его убедить, что уж лучше честный квалифицированный медицинский работник иного профиля, чем подлый акушер, готовый растрепать медицинскую тайну любому таблоиду. А уж новость о первом в мире беременном мужчине явно могла бы озолотить. В качестве финального аргумента Антон дал Арсению обещание в случае чего наслать на врача такой понос, чтобы неделю после сидеть было больно, и сопли до колена. Надо отдать Дмитрию должное — пока Антон с Арсением кратко вводят его в курс дела (не упоминая истинной природы донора спермы) и при первичном обследовании тот умудряется сохранять невозмутимое лицо и не издавать резких звуков. Разве что часто утирает пот со лба и пьет много воды. Антон готов поспорить, что тем же вечером Дмитрий позволит себе выпивку покрепче. Гомофобных комментариев он тоже не дает, только спрашивает из любопытства: — Извините, а с чего вам вообще пришло в голову на тест на беременность пи́сать? — Да я его впопыхах по ошибке закинул в корзину при заказе вместо экспресс-теста на антитела. Ну а потом, когда обнаружил его среди других покупок, жалко как-то стало выбрасывать. Думал, пописаю на него ради прикола… — Ебать прикол, — вырывается из Дмитрия. Впрочем, он тут же смущается. — Извините. Это было лишнее. — Ну, так и есть. А потом, когда сидел на унитазе и смотрел на эти две полоски, сразу вспомнились и тошнота по утрам в последнее время, и ноющая грудь, и то, что ссать бегаю каждый час… — Вы молодец, что не поддались панике. Иногда с нами происходят совершенно необъяснимые вещи, но это только на первый взгляд, — кажется, врач пытается Арсения подбодрить. — О. Вы бы знали, НАСКОЛЬКО часто они с нами происходят, — Арсений стреляет прищуренным взглядом в Антона. Тот делает вид, что крайне заинтересован изучением страшного плаката «Нижнечелюстной нерв» на стене, на котором человеческий профиль выглядит так, будто только что подвергся пытке свежеванием. Узи подтверждает наличие в организме Арсения матки с плодом на этапе семи-восьми недель. Дмитрий, который до этого момента, похоже, принимал их то ли за пранкеров, то ли чокнутых, сглатывает и поднимает бледное лицо на Антона. Тот криво улыбается и разводит руками: — Чудо Господне! Возложенный на кушетку Арсений только сардонически стонет.

***

Ко второму обследованию, на двенадцатой неделе, Дмитрий выглядит уже куда более собранным. И это плохо, потому что он подготовился, изучил медкарту Арсения вдоль и поперек и теперь забрасывает его вопросами, принимал ли тот какие-нибудь гормональные препараты или подвергался подпольным хирургическим операциям. Арсений, натурально, вскипает, язвит в ответ, но и Дмитрий за словом в карман не лезет. Антон, притом что он демон, единственный в помещении, кто ведет себя прилично. Арсений к этому моменту начинает жаловаться, что толстеет и не влезает в брюки. Внешне Антон никаких изменений не замечает, но, когда это озвучивает, Арсений злится, что тот спорит ему назло. Тогда Антон берет иную тактику и соглашается, что Арсений действительно немного раздался, после чего получает новую волну упреков — на этот раз в отсутствии такта и безразличии. Вместе с тем есть перемены, которые Антон не отметить не может. Сначала появляется запах — сладкий, терпкий, манящий. Антон первое время думал, что Арсений просто сменил парфюм, но потом заметил, что после водных процедур аромат не смывается с кожи. Распознать, чем пахнет, пока не удается, но это не останавливает Антона от попыток добиться истины. Поэтому он все чаще, находясь рядом с Арсением, вжимается носом ему в затылок, и тот, в принципе, не возражает. Еще одна закономерность, которую выявляет Антон: запах становится тем сильнее, чем меньше на них обоих остается одежды и чем больше сокращается расстояние между их телами. Вторая странность напрямую связана с первой. Потому что обнаруживается тоже в процессе раздевания. Однажды вечером Антон сидит на кровати, а Арсений — на Антоне. Руки загребают кожу горстями, бедра трутся о бедра, и по издаваемым звукам слепой, попав в комнату, мог бы предположить, что тут семейство бульдогов поглощает похлебку. В какой-то момент, когда Антон тянется рукой вниз, чтобы потянуть за резинку домашних штанов на Арсении, тот вдруг в доселе не замеченном за ним смущении отстраняется, быстро разрывая движением языка нитку слюны, что их связывает. — Ты чего? — недоумевает Антон, не останавливая поглаживающие движения по бокам и талии. Арсений неуютно ерзает на месте. — Я… Мне, кажется, в душ нужно… Извини. Он порывается вскочить на ноги, но Антон удерживает. — Арс, какой еще душ?! Ты оттуда выбрался десять минут назад! Арсений прячет взгляд. — Это неважно… Я быстро. Пусти. Он снова пытается слезть с коленей, но Антон, абсолютно не удовлетворенный таким ответом, хмурится и усиливает хватку, сдавливая пальцы на бедрах. Арсений неловко выкручивается, одна его нога соскальзывает с кровати, рука Антона смещается на шов, соединяющий штанины, и от резкого движения ребро ладони вжимается между ягодиц. Брови Антона ползут вверх, потому что рука однозначно касается насквозь мокрой ткани. И едва ли Арсений так плохо вытерся после душа. Вариант с детской неожиданностью тоже не очень вписывается в реальность, но других у Антона просто нет. Осознав, почему Арсений так порывался уйти, он сам теряется и хочет было выпустить того из объятий, чтобы больше не смущать, но происходит нечто прямо противоположное. Протяжно застонав, Арсений роняет голову Антону на плечо, а задницей лишь сильнее жмется к кисти. Не понимая, что происходит, но пытаясь угадать желания человека рядом с собой, Антон чуть прокручивает запястье и медленно трет по шву, даже через ткань ощущая, как горит кожа под одеждой. — Сделай так еще раз, — шепчет Арсений где-то ниже уха, — а лучше — сними их с меня нахер. Кажется, его планы все же изменились. Удовлетворив последнюю просьбу, Антон вновь вжимает ладонь ребром между ягодиц, но уже касаясь лишь голой кожи, и рука скользит, будто вазелиновый парусник по глицериновому морю. Мизинец чуть сгибается и на движении вверх костяшкой проваливается внутрь — входит так неожиданно легко, как бывает только в порно. У Арсения стопорится дыхание, его трясет, и Антон спешно переворачивает его животом на кровать. В тусклом свете бедра блестят; Антон ведет между ними пальцем, заставляя Арсения дергаться едва ли не до судорог и собирая подушечкой вязкую каплю, а потом подносит палец к носу и вдыхает. И тут уже судорога случается с ним самим, потому что пахнет тем самым сладким нераспознанным ароматом, только в десятки раз насыщенней. У Антона ведет голову, будто он вернулся на Небеса. — Верни назад, — требует Арсений, задыхаясь. — Пальцы… Или член. Да что угодно. Не смей прекращать трогать меня там! Антон рычит, напрочь забывая, что он порождение иного мира, и превращается в неуправляемое животное: падает лицом вниз, трется губами о складки кожи в поисках источника нового секрета, а потом находит и, кажется, теряет ориентацию в пространстве и времени. Чуть позже Антон обнаруживает, что лежит на кровати, а Арсений — на Антоне. Рука его, скользкая и липкая, на затухающей скорости все еще гладит между чужих ягодиц. Арсений поднимает красное лицо с его груди, пристально смотрит в глаза и произносит: — Что ж, если это была не разовая акция, трахаться теперь будет гораздо проще.

***

Спустя несколько месяцев, когда Арсений вынужден распрощаться с облегающими силуэтами и с причитаниями облачается в безразмерные худи, Дима начинает плановый осмотр с разговора, который ни Антон, ни Арсений не ожидали. — Вы знаете, что у меня недостаточно квалификации в таких делах, пусть я и изо всех сил стараюсь наверстать упущенное, учитывая неординарность вашей ситуации… — Мы тобой полностью довольны, Дим, — перебивает Антон, не замечая, что употребляет местоимение во множественном числе, а не единственном. Арсений тоже внимания на это не обращает. А еще не спорит с высказанным утверждением. С врачом им действительно повезло. — Спасибо, но я о другом. Притом что медицина никогда раньше не сталкивалась с подобными случаями и я действую больше по наитию, чем по науке, ребенок развивается по всем канонам. Никаких опасений, патологий, и будущий папа, и малышка в полном порядке. В общем… Я тут подумал… Что, если попытаться сделать это чудо прецедентом? — Дим, а можно попроще? — хмурится Антон, немного напрягаясь. Дима явно волнуется: нервно трет указательным переносицу, потом и вовсе ломает пальцы, пряча взгляд. — У меня есть знакомые в Мюнхене… Точнее, коллеги. Ребята из медико-генетического центра. У них гораздо больше опыта работы с различными нестандартными медицинскими случаями… — Нет! — резко обрывает его Арсений, вжимаясь в кресло. Антон инстинктивно разворачивает корпус к нему и приближается, будто тому угрожает опасность. — Никого мне больше не нужно! Ты хороший врач, да и Антон не вчера родился, — (это мягко сказано), — я уверен, что смогу разродиться без посторонней помощи! Тем более от незнакомых людей из чужой страны! — Речь не только о тебе, — Дима все же поднимает серьезный взгляд. — Человечество на протяжении трехсот тысяч лет считало, что мужчина забеременеть не может. А теперь я понимаю, как сильно мы ошибались, и кроме меня об этом знают всего лишь два человека, — ни Антон, ни Арсений не комментируют, что на самом деле один человек. — Да, я помогу тебе с родами, когда придет время, но меня не оставляет одна мысль: разве это все, что я способен сделать? Разве, когда я выбирал эту профессию, я не собирался помогать всем людям, кто в этом нуждается? Что, если вашу уникальную ситуацию можно сделать неуникальной, досконально в ней разобравшись? Что, если есть возможность помочь другим однополым парам по всему миру завести собственных детей? Но одному мне это точно не под силу. А вот если обратиться к специалистам по генетике, то… — Даже не думай, — шипит Арсений сквозь зубы. — Я не собираюсь становиться лабораторной крысой и позволять ставить на себе и моем ребенке опыты. Дима поднимает руки вверх. — Я и не планировал что-либо предпринимать без ведома вас обоих. И ни о каких опытах речи не идет. Всего лишь безопасное и комфортное наблюдение профессионалами в учреждении высшего класса. С гарантией полной анонимности и неразглашения. Я понимаю, что это нелегкое решение, но вы хотя бы обсудите. Антон бросает взгляд на Арсения. Губы того сжаты в тонкую бледную линию, когда он отворачивается к окну. — Нет, Дим, — вздыхает Антон. — Извини, но наша хата с краю. Проживет человечество еще триста тысяч лет в заблуждении, не обосрется. Осмотр продолжается в неуютном молчании, и по его завершении Антон, откомандировав угрюмого Арсения домой, возвращается ненадолго в Преисподнюю, получив уведомление о срочном общем собрании. После недолгого зачитывания статистики и краткой церемонии награждения сотрудников месяца, на которой под вялые аплодисменты особыми грамотами «За творческий подход к работе» отмечаются возродитель интереса к кулинарному искусству Юлии Высоцкой и учинитель срача о прокладках, Антон материализуется у Арсения на постели. Тот лежит поверх одеяла в той же одежде, в которой был у врача. — А ты чего не переоделся? — спрашивает Антон и рутинным жестом укладывает его лодыжки себе на колени, собираясь их размять. Этот нехитрый массаж за последние пару недель стал уже привычным вечерним ритуалом. Однако Арсений неожиданно лягается, подтягивает колени к себе (пусть уже и без тех легкости и изящества, что мог позволить себе раньше) и недовольно складывает руки на груди. — А ты чего тут раскомандовался? Я сам могу решать, что мне делать, а что не делать, пока ты со своими шлюхами развлекаешься. — С какими шлюхами, Арс?! — Откуда мне знать?! Мало ли, кого ты там трахаешь или кто тебя трахает, пока я изображаю верную ждулю в ожидании рецидивиста. В груди у Антона при виде этой обиженно надутой физиономии происходит нечто странное, похожее на взрыв конфетти. — Ты ревнуешь? — проклятый рот опять ведет себя недопустимо и растягивается на манер той самой совы, что практикует глобусинг. — Еще чего! — обожаемый Антоном аромат наливается, трепещет в воздухе, а щеки Арсения рдеют. Антон предпринимает еще одну попытку поймать ускользающую лодыжку. Теперь, когда Арсений с каждой неделей все больше утрачивает маневренность, это становится проще. — Я думал, из обстановки все давно уже было понятно, но, видимо, нет. Как ты вообще мог подумать, что, пока ты вынашиваешь нашу малышку, я буду с кем-то еще спать? — Ну, не знаю, возможно, мне пришло это в голову потому, что таково твое предназначение? — ворчит Арсений, но лодыжку из-под руки уже не вырывает. — Хреновая из меня сверхъестественная сила, если я не могу сопротивляться своему предназначению. Нет у меня никого, кроме тебя, Арс. И не только с тех пор, как я узнал, что стану отцом. Задолго до. Арсений молчит, но Антон видит, как нервно дрожат его пальцы, сложенные на предплечьях. Вздохнув, он оставляет лодыжки в покое, вытягивается вперед и осторожно, чтобы не придавить, укладывает голову на округлившийся живот. А спустя полминуты все же ощущает теплые прикосновения между прядей волос. — Если тебя так волновал вопрос моей верности, почему ты только сегодня об этом заговорил? — разрывает Антон повисшее молчание, не отрывая головы от круглой импровизированной подушки. — Я бы вообще об этом никогда не заговорил. Просто перенервничал, наверное. — Из-за того, что Дима сказал? — Антон все же поворачивает голову так, чтобы видеть ставшее еще более красивым после наступления беременности лицо напротив. — Из-за этого. Я ведь постоянно думаю, почему именно с нами это произошло, — начинает Арсений издалека. — Ну, точнее, со мной. С тобой-то все понятно, сосед кротов и опарышей, вокруг тебя и не такая хуйня творится. А я, быть может, сам привел себя в эту точку? Я вроде бы вечно пытался найти себе кого-нибудь, но сейчас вспоминаю и думаю: а действительно ли сильно я старался? Не такие уж скучные, стремные и козлы были все те парни. Может, даже и трахались сносно. Но я сливался каждый раз, не давая им шанса. Как будто нарочно бежал от всего привычного. А потом случайно встретил тебя. Настолько другого, что даже не из моего мира. И почему-то перестал бежать. Так, может, это был такой мне щелчок по носу от Вселенной? Мол, если ты так любишь все необычное, получай сполна?.. Щекой Антон ощущает, как его ребенок шевелится внутри своего укрытия. — Знаешь, я ведь никогда не позволял себе открыто думать о детях, потому что понимал, что мне эта часть жизни недоступна, — продолжает Арсений. — Даже если бы я встретил хорошего человека и мы начали жить вместе, в этой стране нам никогда не позволили бы усыновить ребенка. — Арсений, — осторожно начинает Антон. — Если ты хочешь, чтобы… — Я просто думаю, сколько таких, как я, — не дает тот закончить. — Тех, кто хочет полноценную семью, но не может себе этого позволить. И уж если мне была дарована такая милость — Небесами, Адом или еще какой инстанцией — имею ли я право присваивать это чудо только себе? Насколько это эгоистично — даже не дать человечеству шанс двигаться дальше? Антон отстраняется, встает на колени и ползет вперед по кровати, не отрывая взгляда от чужого лица и вслепую пытаясь нашарить ладонь. Арсений тоже приподнимается ему навстречу. — Ты уверен? — Да, — отвечает тот твердо, перехватывая руку Антона. — Я думаю, что должен, и я хочу этого. — Хорошо, — говорит Антон. — Давай попробуем помочь человечеству. Я позвоню Диме. Через две недели они вылетают в Мюнхен.

***

Предоставленные им апартаменты находятся на Байерштрассе, буквально через дорогу от медицинского центра. Арсений говорит, что каждый раз, когда местные произносят его длинное лающее название, у него ощущение, будто они отдают приказ нападать на Польшу. Чтобы тому было комфортнее на новом месте, Антон накладывает на весь город морок, предписывающий людям не обращать внимания на то, что идущий по улице мужчина — сильно беременный. Это возвращает Арсению возможность разгуливать в облегающей одежде и уверенность в самом себе. На взгляд Антона, новая квартира светлая и уютная (но ему, повидавшему Ад, и дачный сортир кажется Версалем), а Арсений жалуется, что ни на одном предмете мягкой мебели в помещении невозможно устроиться с комфортом. Антон подозревает, что дело не в мебели, а в том, что Арсений по части гибкости уже совсем не керинейская лань, но вслух это, наученный горьким опытом, не озвучивает. Зато Арсению нравятся подоконники, и они испытывают их на прочность в первый же вечер, а потом лежат голыми прямо на теплом полу, завернувшись в плед. Антон не может перестать тереться носом о мокрую шею Арсения, запах на которой после секса всегда становится дымчато-приглушенным (недавно он наконец распознал его — это чай с шиповником). Арсений начерчивает ногтями круги у него на затылке, собирая пряди кольцами вокруг пальцев, когда спрашивает: — А в Аду знают о том, что у нас будет ребенок? — Знают, конечно, — лениво отвечает Антон и тут же ощущает, как напрягается человеческое тело. — Ты чего? — А… Они не захотят ее… Ну, забрать? — Зачем? — Она же будет первым ребенком, зачатым демоном и человеком. Разве это не сенсация, на которую в Преисподней должны обдрочиться? Антон тянется к чужому лицу и настойчиво гладит указательным хмурые складки до тех пор, пока Арсений не хватает его за запястье, подносит кисть ко рту и игриво прикусывает палец-обидчик. — Арс, извини, не хочу принижать в твоих глазах ценность нашего дитя, но ты вообще видел, что в мире творится? Войны, катаклизмы, ненависть по любому признаку. Рождение нашего ребенка не войдет даже в топ сто событий за месяц. — И что, его не будут рассматривать, как какого-нибудь Антихриста? — Арс, мы ведь уже точно знаем, что это девочка. Антихрист не может быть девочкой. — Эй, это сексизм! Или наоборот… — Я тебя уверяю, что никто твою дочь у тебя не отнимет. Пусть только попробуют. Она будет только нашей и ничьей больше. Здесь Антон, конечно, ошибается, потому что их ребенок как минимум еще немного принадлежит науке. Дима их не обманул — конфиденциальность обеспечена на высочайшем уровне. Настоящее имя Арсения нигде не упоминается, забор анализов и осмотр осуществляют только три врача, включая самого Диму, давшие подписку о неразглашении, остальная же команда ученых, которая с энтузиазмом приступает к изучению возможности оплодотворения мужского организма, даже не подозревает, как выглядит «нулевой пациент». При этом «альфу» и «омегу» (под такими кодовыми обозначениями будущие родители проходят в официальной документации) с готовностью информируют обо всех этапах исследования, но у Антона уже через две недели голова пухнет от слов «прогестерон» и «эстроген» и во время этих докладов он в отличие от Арсения, который, кажется, что-то даже конспектирует, откровенно клюет носом. Неожиданностью для Антона становится то, что он сам тоже оказывается объектом изучения. И когда Дима вручает ему маленькую прозрачную баночку и отправляет в уединенную комнатку с кипой занимательных журналов на столе, даже несколько теряется. Хоть по внешним признакам он и не отличается от обычного мужчины, едва ли его биологические процессы совпадают с человеческими. Рассудив, что от него хотят получить идеальный генетический материал, Антон воображает себя кем-то вроде быка-осеменителя и заставляет клетки перестроиться соответствующим образом. Вкупе с воспоминанием о том, как вчера ночью он слизывал терпко пахнущую шиповником каплю, катившуюся по горячей ягодице, это дает впечатляющий результат, и одной баночки оказывается маловато, так что приходится в спешном порядке убирать следы с так и не раскрытых журналов.

***

— Конечно, пока еще говорить о практическом тестировании слишком рано, и к искусственному оплодотворению или генетической модификации мы едва ли сможем приступить в течение года, но все же на основе изучения гормональных изменений в омега-организме уже можно делать выводы касательно тех мутаций и адаптаций, что обеспечивают плоду естественный рост, идентичный… — Я, кстати, выбрал имя, — неожиданно перебивает Арсений Диму, который монотонно зачитывает очередной отчет. Антон выныривает из своей полудремы. — Интересно. А со мной посоветоваться не думал? Дима вздыхает и откладывает планшет в сторону. — Зачем я буду тебя беспокоить? Ты и так уже сделал достаточно, — ехидно ухмыляется Арсений. Как будто Антон мог рассчитывать на какой-то другой ответ. — Ну и что за имя? — Эля. — Почему? — Потому что живот в форме эллипса. — А если бы он был в форме тетраэдра, ты бы назвал ее Тетрадью? — Конечно, нет, богомерзкая ты жопка. — Не называй меня так, это звучит слишком по-гейски. — С таким ртом, как у тебя, знаешь ли, грешно не быть геем. — Я слыхал версию, что геем быть как раз-таки грешно. — Странная вы парочка, — вдруг задумчиво прерывает их диалог Дима. Антон оборачивается к нему в удивлении. Он как-то за секунду позабыл, что они с Арсением в помещении не одни. Тот вдруг ерзает на месте и тянется рукой поправить челку. Антон уже успел выучить, что этот жест — свидетельство крайнего смущения. — Мы не па… — начинает было Арсений, но Антон не дает ему закончить фразу, слышать которой не хочет. — Соленый огурец с молоком — странная парочка, — резко перебивает он. А потом цепляет своим мизинцем лежащий на подлокотнике мизинец Арсения. — А мы нормальная семья. Крепкая и счастливая ячейка общества. — Ну да, — хмыкает Дима. — Конечно. В рекламе майонеза сняться не планируете? Арсений не отвечает, но Антон видит, как краснеют кончики его ушей, а губы дрожат, пытаясь сдержать улыбку. А спустя минуту, когда Дима возвращается к чтению отчета, Арсений толкает мизинец Антона в ответ. Чуть позже, выйдя из здания центра, Антон замечает, что тот опять выглядит раздраженным. — Ну что опять такое? — Да ты меня раздраконил! Я теперь не могу перестать думать о соленых огурцах с молоком! Пошли, купим пару литровых баночек? — Ну ты серьезно? Обдристаешься ж весь… Опять не сможешь встать с унитаза сам, будешь орать и стучать по трубе, чтобы я пришел тебя поднимать… Мы ведь через это уже проходили, когда ты решил, что закусить арбуз краюшкой бородинского — отличная идея! — Тебе сложно, что ли? — вспыхивает Арсений. Антон смотрит на его возмущенное лицо и понимает: несложно. Несложно было променять все случайные связи на проживание рядом с одним человеком, несложно было оставить позади флирт и изощренное соблазнение ради ежевечернего массажа лодыжек под возмущенное руководство массажируемого, несложно было привыкнуть к мысли, что после нескольких тысяч лет однотипного существования придется приспосабливаться к совсем иной жизни. И выслушивать из-за двери чужие упреки вроде «за каким хером ты не остановил меня, когда я нес ко рту этот ебаный огурец, это ты виноват!» тоже будет несложно.

***

Однажды ночью, когда до дня икс по расчетам остается около недели, Антон лежит рядом с Арсением в кровати, рассматривая, как чуть дрожат его ресницы во сне. И в ходе этого немного жутковатого занятия с ним происходит что-то вроде озарения: он вдруг четко осознает, когда именно вся эта история для них началась. Пожалуй, можно было догадаться и раньше, просто посчитав по срокам, но Антону, честно говоря, и в голову не приходило таким заниматься. Ради чего? Истинность своего отцовства, если не считать ту позорную первую реакцию, он никогда и не подвергал сомнениям. А Арсений, наверное, давно уже сам все рассчитал, и для него это откровением не будет. И все же Антон радуется, что теперь к череде особенных воспоминаний, связанных с Арсением, добавляется еще одно. Они были знакомы уже несколько месяцев, и к тому моменту он окончательно отказался от встреч с другими людьми — никого кроме Арсения просто не хотелось. Они никогда не обсуждали, как можно охарактеризовать их отношения, да и вообще, можно ли определять происходящее между ними как отношения, — им было достаточно наслаждаться происходящим. В тот вечер Антон просто возник у порога квартиры Арсения, как раз когда он вернулся с работы и доставал из кармана ключи. Тот едва успел обернуться, услышав шум за спиной, как Антон придавил его телом к двери. — Ых, — вырвалось из груди Арсения, и если он и хотел дополнить это высказывание каким-то контекстом, то не успел — Антон не оставил возможности, целуя его. Дверь удалось открыть, конечно, не сразу. В коридоре было темно, Арсений шарил рукой вслепую по стене в поисках выключателя, а Антон сильно мешался — не нарочно, конечно, просто оторваться от него было сложно. Он запнулся то ли о ботинок, то ли о собственное неуемное желание, и повалился вперед, сбивая Арсения с ног. Тот попытался было схватиться за стену, но плоская гладкая поверхность без выступов, как известно, плохо обеспечивает возможность цепляться за себя, если только ты не муха. Арсений мухой не был, поэтому они оба оказались на полу. — Ых, — произнес Арсений во второй раз, теперь уже выражая этим не удивление, а досаду. Антон лежал на нем сверху, и резкая смена вертикального положения на горизонтальное ничуть не притупила его возбуждения. Носом он касался чужих волос у виска, руки продолжали сжимать талию, а бедра по инерции волнообразно вжимались в ногу. Антон коротко прикусил мягкую немного колючую щеку, а следом сполз губами к уху и жарко шепнул: — Арс, я так тебя хочу, я не вытерплю до кровати. Разумеется, это был пиздеж. Вытерпел бы как миленький — и до кровати бы дошел, и подождал бы, пока Арсений чистое белье постелет, и из душа бы его радостно встретил хоть пару часов спустя. Он произнес это, скорее, по привычке — демоническая сущность велела напоминать человеку, насколько тот желанен. Это, впрочем, враньем не было. И не надеялся он особо ни на что. Существовала вообще вероятность, что Арсений, разозлившись после падения физического, до грехопадения его просто не допустит и выставит за дверь. Тот в самом деле зашевелился под Антоном более активно, спихнув, в конце концов, его обнаглевшее тело в сторону. Он послушно откатился, готовый предпринять новую попытку обольщения, однако она не понадобилась. Выдав в третий раз «ых», но уже с оттенком нетерпения, Арсений завозился на полу, как опрокинутый на спину майский жук, судорожно расстегивая на себе обувь и одежду. Раздевшись донага, он вскочил на колени, быстро вытряхнул оторопевшего Антона из мягкой толстовки, бросил ее на пол и забрался сверху, встав на четвереньки. А потом обернулся. — И чего ты ждешь? Это, признаться, производило большое впечатление. Щепетильный Арсений, как бы ни был распален, до сих пор ни разу не подпускал Антона к себе, предварительно не заскочив в душ. Антона такая преданность гигиене всегда, откровенно говоря, раздражала. Брезгливостью по своей природе он не отличался, так что с его точки зрения это была напрасная трата времени. Человечество, на его взгляд, вообще в последние годы слишком сильно заморачивалось по поводу культуры чистоты тела. В Средние века с этим было проще: на Рождество помылся и, считай, до Пасхи воду можно не тратить. Правда, и умирали тогда чаще… Ну, это детали. В общем, тот факт, что Арсений так легко пренебрег собственными принципами в угоду Антоновым низменным сиюминутным желаниям, совершенно его поразил. И он с обожанием во взгляде в некотором ступоре продолжал сидеть рядом, пока его в очередной раз не позвали: — Антон?.. Пожалуйста, я же тоже мучаюсь… И этот полужалобный, полувозмущенный голос отрезвил его. Антон быстро выпутался из остатков одежды и подполз ближе, склоняясь к чужому профилю. Арсений повернул голову. Зрачки его были увеличены, в них Антон видел свое отражение — все то же изначально дарованное ему лицо — без рогов, без идеальных белых зубов, без совершенной укладки и глянцевого лоска. Арсений по-прежнему желал его таким, каким он был создан. И это могло лишить рассудка даже демона. Антон жадно поцеловал его, пытаясь выразить губами всю свою признательность за такую преданность. Арсений отвечал пылко, царапаясь зубами и коротко нетерпеливо выдыхая в рот, до тех пор пока снова не замычал что-то протестующее, и Антон оторвался от него, уловив намек. Арсений, возможно, сейчас ждал страсти на грани с грубостью, но обуревавшие Антона чувства мешали привычно взять то, что ему так простодушно предлагали. Чуть было снова не споткнувшись, он переместился Арсению за спину, шире раздвигая коленями его ноги. Тот вздохнул и послушно переступил по флисовой ткани, выгнул спину и медленно опустил голову на сложенные крестом предплечья. Рот Антона при виде этого зрелища наполнился слюной так быстро, как не набирается бачок самого навороченного унитаза. «Боже, оставь его со мной навсегда», — пронеслось в голове. Он не молился уже так давно, что впору было сказать никогда. И едва ли эта мысль была осознанной просьбой, но что-то чудесное в ту секунду явно произошло, пусть Антон и осознал это почти спустя девять месяцев. Слюна была его главной гордостью. Лучше самого дорогого лубриканта — изобильная, вязкая, густая, не тающая на горячей коже. Пользовался Антон этим даром по непрямому назначению, когда ему позволяли, с большим удовольствием. А Арсений позволял. Антон даже не озаботился тем, чтобы сплюнуть себе на руку или прямо на подставленные ягодицы. Он нагнулся, обхватил вздрогнувшее тело за тазовые кости и чуть потянул ко рту, согревая дыханием сморщенную кожу. У Арсения спазматически дернулось колено, и рука Антона успокаивающе съехала по бедру, а язык одновременно скользнул внутрь. Здесь уже даже стараться не нужно было: он просто согнул язык лодочкой, прокатывая по нему слюну волной, и она послушно текла вниз, маслянисто сползала по гладкому пути. Одну руку Антон сдвинул с бедра к быстро сокращавшемуся животу, следом еще ниже, и тыльной стороны наконец коснулась шелковая головка. Он вывернул кисть, сжал ее на члене, провел один раз до основания и почувствовал, как Арсений сжался вокруг его языка. — Лучше убери пока руку, — выдохнул тот. — Не ты один тут еле сдерживаешься… «Навсегда, навсегда, навсегда!» — гремело в голове набатом, и хотелось прокричать это вслух, но Антон не мог — рот был занят. Покорно выпустив член из руки, он нашел ей другое применение — поднес туда, где были все еще сосредоточены его губы, и, начав с осторожного кругового поглаживания, постепенно протолкнул средний, не вынимая языка. Арсений задышал еще чаще, а вскоре попросил второй палец — для человека он адаптировался невероятно быстро. Сколько бы веков опыта у Антона ни было за некогда хвостатой спиной, сейчас весь этот багаж нисколько не помогал ему справиться с возбуждением. Яйца звенели, как колокола на базилике Святого Петра в Ватикане перед воскресной мессой. Слюна уже выливалась наружу и стекала по ложбинке, капала на толстовку. Когда количество пальцев внутри Арсения достигло трех, Антон вынул язык и перебрался губами на покрасневшую от нажима его собственных пальцев и личного смущения Арсения кожу. На вкус она была сладкой, будто леденец, и трудно было оторваться от ленивого вылизывания чужих бедер, но в какой-то момент Арсений, влажно застонав в ответ на очередной толчок пальцами внутри, оттолкнулся от пола, забросил руку себе за спину, нащупал голову Антона и резко потянул за волосы наверх. Будь он человеком, наверное, взвыл бы от боли. Арсений больше ничего не сказал, не попросил, даже не обернулся, но Антон и так уже все понял. Обхватив одной рукой собственный пульсирующий член, а второй приподняв лицо Арсения за подбородок, он навис над ним и прижался наконец животом. Тот на секунду прикрыл глаза. Антон почему-то вновь замедлился — неуверенно надавливал головкой на мышцы, так податливо расступавшиеся перед ним. Глаза опять распахнулись. Антон подумал, что сейчас ему уже более доходчиво и грубо объяснят, что и куда нужно вставлять, но Арсений произнес совсем другое. — Поцелуй меня, — тихо попросил он больше взглядом, чем голосом. И тогда Антон, видимо, испытал то, что люди ощущают, когда наедаются от пуза любимой еды, похлопывают себя по животу и довольно произносят: «Мне плохо». Ему было плохо, потому что происходило что-то новое, непонятное и невероятное, но прекращать это не хотелось. Губы тоже были похожи на леденец. Антон обводил их языком, проникал между, когда они пригласительно расступались, и горячие ответные мазки чужого языка подбадривали лучше самых ласковых слов. Арсений застонал в поцелуй, когда Антон погрузил головку внутрь, качнул бедрами назад, а затем снова толкнулся — уже до середины ствола. — Глубже… Пришлось оторваться от него, чтобы выполнить пожелание. Выпрямившись, Антон вошел на полную и задал неторопливый глубокий ритм, наслаждаясь тем, как очевидно чужое удовольствие проявлялось в языке тела — оно ломалось, срасталось заново, порой, казалось, хотело сбежать, но тут же льнуло обратно. В какой-то момент Арсений снова неловко переступил коленом, и Антон остановился. — Ноги болят? — спросил он, поглаживая кончиками пальцев взмокшие волоски на пояснице. — Терпимо, — раздалось сдавленное, и этот ответ Антона не устроил. Он вышел, сделал шаг назад и перевернул Арсения на спину. В последний момент большой палец, сжимавший талию, соскользнул вниз, едва не поцарапав кожу ногтем. — Извини. Арсений поморщился: — Меня бесит, что ты даже не потеешь, а я весь мокрый, скользкий и вонючий. — Мне нравится, — улыбнулся Антон. Возможно, дурманящий запах шиповника был впоследствии дарован Арсению именно из-за этой жалобы. Антон поцеловал потревоженный бок, а затем схватил ноги под коленями. Они действительно покраснели, рисковали на следующий день налиться гематомами. Исправить это Антону своими сверхъестественными возможностями было не под силу, но он все равно успокаивающе прошелся поцелуями по коленным чашечкам. Арсений хихикнул от щекотки, выдернул ноги из чужой хватки и закинул на плечи — вновь побуждал к продолжению не словами, а действиями. И Антон уже больше не отвлекался. Вбивался в него до хлестких звуков, доводил до исступленного мычания, вслушивался в короткие мольбы, рисовал губами по коже и трогал, трогал, трогал. И когда он, оглушенный канонадой из незнакомых чувств и эмоций, долго кончал глубоко внутри стиснувшего его бедрами Арсения, едва ли подозревал, что в то мгновение там, на грязном полу в коридоре темной российской квартиры, они вдвоем сотворили новое чудо.

***

Все убеждения Антона по поводу его неподверженности человеческой боли рассыпаются в пыль, как только схватки Арсения по продолжительности достигают минуты. Потому что тот сжимает руку будущего счастливого отца так сильно, что он подпрыгивает на месте, едва не задевая головой потолок комфортной мюнхенской палаты. Антон безуспешно пытается разжать сведенные судорогой пальцы, но Арсений в ответ лишь усиливает хватку. Расположившийся между ног роженца акушер что-то громко говорит на своем, но Антон, только что выяснивший, что обладает низким болевым порогом, от шока напрочь забывает о своей способности понимать все языки мира. — Заткни эту немецкую овчарку немедленно, он мне только мешает! — орет Арсений и пучит глаза, словно у него Базедова болезнь. — Не могу, Арсюш, он же врач, он знает, что делает… — Тогда нахер ты тут нужен, безрогая бескрылая залупа?! Какая от тебя польза? Ууу! Это ты, блядосмрадень псевдохвостный, в меня запихнул этого ребенка, ты его и доставай! Антон с трудом выворачивается, так и не сумев выскользнуть из чужого захвата, перегибается через поручень, заглядывает в ту часть Арсения, что в вертикальном положении ближе к Преисподней, нежели к Раю, и, несомненно, мешаясь акушеру, кричит: — Эля-Эля-Эля, давай, не делай больно папе! Неизвестно, понимает ли дочь его речь, но, во всяком случае, врач тут же отпихивает голову Антона и выставляет руки вперед, закрывая обзор, а Арсений выгибается дугой и вопит белугой, так что его, наверное, слышно даже возле Бранденбургских ворот. — Эля пошла! Эля! У нас Эля пошла! — срывая голос, вторит этому крику Антон. — Доставайте Элю! И спустя минуту к их хоровому воплю присоединяется третий — тонкий, жалкий, требовательный. Арсений выдыхает и обмякает на акушерском кресле. Рука его, выпустив кисть Антона, расслабленно падает вниз. Антон подносит ладонь к глазам и пробует развести в стороны пальцы — выходит со второй попытки. Тот же самый звонкий писк вновь достигает его слуха, и он растерянно поднимает голову. Врачи стоят к нему спиной и что-то делают с ребенком. Ребенком. Его ребенком. — Я отец, — пораженно выдыхает Антон, медленно осознавая происходящее. — Мы отец, — хрипло поправляет Арсений. Встрепенувшись, Антон бросается к нему. Шапочка для волос съехала с головы и теперь забавно висит на ухе. Лоб весь мокрый, под глазами синяки в мешках, лицо в красных пятнах, к ушам съезжают дорожки от слез. Но Антон, будь его воля, ничего бы менять не стал — Арсений же его не меняет. Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Ивановича Даля насчитывает около двухсот тысяч слов, но их всех сейчас слишком мало, чтобы выразить то, что Антон испытывает к Арсению. Он вспоминает, что в таких случаях обычно произносят одну короткую фразу, но тут же отрицает ее как слишком пошлую и избитую, да и не факт, что Арсений вообще хочет от него ее услышать, ведь сам он никогда такого не говорил, к тому же Антон вообще не уверен, насколько его чувства взаимны, и если… — Я люблю тебя, — произносит Арсений, едва дыша, но все же улыбается, глядя Антону прямо в глаза. Он всхлипывает (ну вот, кажется, еще и слезоотводящие пути активировались), падает рядом с креслом на колени и принимается гладить усталые черты лица, бесперебойно повторяя «я люблю тебя» в ответ. Когда счет идет, кажется, на четвертый десяток, Антона прерывает врач, который кладет Арсению на руки кулек из одеяла с чем-то красным внутри. Содержимое кулька ворочается, хрипит, морщится — и, да, теперь Антон точно плачет. Он осторожно дотрагивается пальцем до нахмуренного маленького лба и с облегчением выдыхает: это человек. Не демон, не ангел, не какой-нибудь лысый мужик под сорок, а обычный младенец. Ладно, может, не совсем обычный. Но все же человек. При этом нельзя не признать, что Эля выглядит ужасно. Ну, объективно. Вся сморщенная, багровая, вместо лица — сплошные складки и слизь. — Рискую задеть твои отцовские чувства, но пока наша дочь совсем не красавица, — с сомнением озвучивает свои мысли Антон. — М-да, — с притворной печалью кивает Арсений. — К сожалению, пошла в тебя, а не меня. Антон мог бы обидеться, если бы не знал наверняка, что тот в действительности считает его прекрасным принцем. Хотя, если задуматься, даже в противоположном случае не обиделся бы. — Ой, черт бы тебя подрал, Арс, с твоим юмором. Арсений смотрит снизу вверх и снова улыбается: — Уже.