Гореть

Когда загорались окна — было неясно, чьи. Река взбаламутилась — рябью покрылась кожа От топота ног приходящих в площадной ночи Молиться вслепую на воду, надежды множа. Наш дом. Необрётший телесность, как город-мираж, Как произведение чувств в торжестве над трезвым Разумом — произведение суммы и разности стен и углов, Что режет ножом этот малореальный пейзаж, Который нельзя, несмотря ни на что, сбрасывать со счетов. Когда загоралась бумага — было неясно, как. Буквы, цепляясь за жизнь в закоптелости камня Трещали, как и любовь, по швам. Не сдавайся, Ахилл, и клади под пяту пятак Луны, продолжая делить эту слабость и боль пополам, Как неверие снам. Я тоже когда-то мечтал отыскать свой потерянный рай, Но тщетность попыток с тщедушностью мира оставили след, Наложили печать. Мне остался лишь вой, заглушающий по нарастающей невыносимый лай, Разлучивший меня с тобой. А в окне загорался рассвет. Было неясно — зачем. Отчаянность ночи, ее нагота, приносили плоды, По-летнему сладкие яблоки рушили хрупкий Эдем, И море играло в прозрачность бесцветной слюды Под светом звёзды. И мы загорались. И было неясно — о ком Тоскуют сильнее и плачут ночами горше. И раны врачуются терпким сухим вином У рек, взбаламученных чашей твоей пригоршни.