А вы, товарищ старший прапорщик, не промах

Армия. Как много в этом слове, не так ли? Медкомиссия, военкомат, автобус до распределительного пункта, сам распределительный, блять, пункт, где представители разных частей, как на базаре, выбирают себе товар. То есть жертв... то есть будущих солдат. — Шастун! — зовут Антона, уже полусонного, который одинокой фигурой сгорбившись сидит на стуле с охапкой вещей. Еда, положенная мамой, туалетка, мыло, носки, ещё какая-то хрень. И кнопочный телефон, который уже разрядился из-за «Змейки», о да, а все розетки заняты. — Шастун! Сюда подойди! — Иду, — бурчит Антон, откладывая в сторону все тюки. Его позвал председатель медкомиссии, который с очень раздражённым лицом, весь нервный и скрюченный, оглядываясь на таких же зелёных, как и Антон, парнишек, ведёт его прочь из общего помещения прямо по коридору и налево — в комнату поменьше. — Вот Шастун, — чеканит врач и пропускает его в кабинет. «Ну что это?» — хнычет про себя Антон, видя перед собой снова стол, снова документы, снова каких-то непонятных людей. И только спустя несколько секунд он сквозь туман невероятной усталости понимает, что перед ним военный. Прапорщик? Старший прапорщик? Лейтенант? Кто это? Да хер с ним. Ещё и в зелёной форме, поэтому сложно понять, из каких войск он взялся. — Здравствуйте, — немного неловко говорит Антон, застывая возле двери. — Здравия желаю, — басит грузный мужчина, еле-еле помещающийся на стуле. — Подойди поближе. Опять куда-то идти. Антон встал в пять утра, с закрытыми глазами позавтракал, потом ехал в военкомат, прощался с заплаканной мамой. А затем оказался здесь. И сидит тут уже гребаных двенадцать часов. Курить хочется страшно. Просто страшно. Шастун сейчас отправится куда угодно, лишь бы сделать хоть одну затяжку. Антон подходит к столу и вновь застывает столбом, пока кто-то там по званию его рассматривает. — Повернись. «Нахуя?» — рычит про себя Антон и, тяжело переставляя ноги, крутится на сто восемьдесят, с обречённым лицом от нефиг делать принимаясь изучать тесный кабинет. Портрет генерала, больной кактус на полке старого книжного шкафа, такой же больной фикус слева от входной двери, пробковая доска с техникой безопасности. Интересно. Да. Очень. — Обратно давай. Засунь свое «обратно» себе в задницу. — Рост — сто девяносто семь? — Да. — Не да, а так точно. Отсоси заочно. — А чего лицо такое недовольное? — с язвой спрашивает военный, что-то помечая себе в документик. — Служить не хочешь? Козёл. Мудак. — Очень хочу. — Вот и славненько, — отвратительно улыбается вояка и смотрит будущему рядовому в глаза. — Отправляешься в ВДВ. Элитные войска! Будешь служить в специальном ремонтно-восстановительном батальоне. Элитные, чтоб тебя черти в ад утащили, войска. — Далеко это? — уставшим голосом уточняет Антон, потому что если ему ещё и в воинскую часть ехать на каком-нибудь сраном поезде… — Два часа на машине. Поедешь с товарищем старшим прапорщиком Арсением Сергеевичем Поповым. Он уже ждёт внизу. Советую с ним поддерживать хорошие отношения, иначе тяжко будет, — мужчина с кряхтеньем встаёт со стула и протягивает ладонь для рукопожатия. — Добро пожаловать, солдат. Плохо, сука. — Спасибо, — стараясь выглядеть дружелюбным, давит тонкую улыбку Антон и жмет потную ладонь. Фу. Ну фу же! Бесит невероятно. Шастун не привык злиться, но сейчас его выведет из себя любой писк невпопад. Выясняется, что попадает Антон чуть ли не в самую крохотную часть на планете Земля. Утрированно, конечно, но по сравнению с другими частями, в которые везут разом по тридцать человек, в батальон Антона отправляется всего пять. Потом будет добор, и привезут больше солдат, но сейчас Шастун плетется по лестнице только с четырьмя «счастливчиками», у которых всё на лице написано, чтобы внизу их встретил тот самый товарищ старший прапорщик и забрал к себе в машину, абсолютно не по правилам усаживая сразу четверых назад. Кто поедет спереди, тому повезет, но с удачей Антона он окажется именно сзади, зажатый и стиснутый. Уже на первом этаже их зовёт прапорщик хриплым басом, но Антон даже голову не поднимает, чтобы посмотреть. Ему просто похер. Он так устал за этот длинный день, что лучше рассмотреть прапорщика завтра, нежели тратить силы на разглядывания. Но совсем игнорировать военного не выйдет, поэтому Шастун всё-таки отрывается от рассматривания потрескавшейся плитки, чтобы хотя бы понимать, куда он идет. Хм. А прапорщик внезапно ничё такой. Антон подмечает сразу. Одет не по форме, в гражданскую одежду. Чёрные джинсы обтягивают мощные бедра. Шикарно. Гей? Не гей? Красивый. Мужественный. Фигура сильная. Глаза голубые, волосы тёмные, скулы острые, губы тонкие. Антон такие любит. Аж просыпается мгновенно, забывая об усталости напрочь. Опачки. Не, ну что-то хорошее должно быть в армии, правильно? Правильно. Если этим хорошим станет секси-прапорщик, то почему бы и нет. Только вот он смотрит как-то зло и болтает что-то явно нелестное. — Фамилия? — Шастун. — Чего тупим, Шастун? — мужчина кривит губы и хмурится, кивая в сторону входной двери. — На выход. Уже все там стоят. — Простите, товарищ… — Антон мешкает и ёжится. Это же пиздец. — Старший прапорщик я, — чеканит военный, застёгивая на себе дутую чёрную куртку. — Запоминай, солдат. — Ага, — тупо кивает Шастун. — Запоминаю. Хотя запоминать конкретно сейчас не надо было, потому что он уже пятьсот раз у себя в голове всё прокрутил. Отличное начало. Определённо получится с порога поддерживать хорошие отношения. — Запоминай, да. В машину буквально запихиваются, как в метро в Японии. Антон, кто бы сомневался, оказывается сзади, за пассажирским сиденьем, между сослуживцем и дверью, держа на своих коленях один не вместившийся в багажник мешок. Мешок с едой, и это повод устроить гениальное «поболтать». — Товарищ старший прапорщик, хотите конфетку? — с улыбкой спрашивает Антон, начиная копаться в пакете. — Нет. Шастун аж обижается на такой строгий отказ. Он с открытой душой хотел поделиться своим любимым сникерсом, а тут сразу «нет». — А банан? — Нет. — Яблоко? — Нет. — Бутерброд могу сделать. — Шастун, — прапорщик оборачивается на него и смотрит как на придурка, — сиди молча. Вот же сволочь бесчеловечная. Гад такой. Пусть будет проклят тот день… — Ладно, — вдруг говорит он, не меняясь в строгом выражении лица и всё ещё смотря на Антона. — Колбаса есть? — Есть! — оживляется Шастун и вновь лезет в пакет. — Давай свой бутерброд. Остальным тоже сделай. Контакт пошёл. Неплохо. На весь салон пахнет нарезкой сырокопчёной колбасы и хлебом. Все жуют за обе щеки, и прапорщик не заводит машину до тех пор, пока не делает последний укус, предварительно раздав всем по влажной салфетке из упаковки, которую вытянул из недр своей двери. — Шастун, сложи у себя в переносном буфете, ладно? — кидает он просьбу-приказ через плечо и трогается с места. — Ладно. Вообще-то Антон не планировал складывать сальные салфетки к сникерсам, но находится один пустой целлофановый пакет, куда отлично всё поместилось. Ехать в тишине скучно. Все молчат, всем неуютно как минимум из-за того, что никто друг друга не знает. И раз уж такая ситуация, то Антон готов погеройствовать. — Товарищ старший прапорщик, а расскажите подробнее про нашу часть? Куда мы вообще едем? Интересно так-то. У нас же нет интернета, у нас у всех кнопочные телефоны. Да, парни? — тараторит он, ловя на себе полные замешательства взгляды, мол, да помолчи ты. — У вас, кстати, бензина мало. На заправку бы. — Я знаю, — лениво мычит прапорщик, отчего-то сжимая руки на руле покрепче. Что это с ним? Неужели так бесит? — Хорошо, что знаете. А что там с частью? — Шастун, я так надеялся, что вы все вырубитесь, и я не услышу ни звука. Но видимо, я в чём-то очень сильно провинился, поэтому со мной едешь ты, — уж слишком заёбанно говорит прапорщик. — В части всё и увидишь. — Так неинтересно, — пожимает плечами Антон и уныло отворачивается к окну, потому что… Потому что какого хрена? Что за стена гнева перед ним? — Правильное решение, — подмечает прапорщик, не подозревая, что совершил ошибку. — Правильное решение — отвернуться побитой собакой к окну, потому что вы не можете нормально рассказать, куда мы вообще едем? Нам типа нервно, знаете ли. Нас ещё и какой-то грубый мужик не в форме и на обычной тачке везёт по лесам и полям в жопу мира. Мы должны быть в Урале, между прочим. Я щас вообще полицию вызову! — исходит на эмоции Антон, чем шокирует абсолютно всех, в том числе себя. Вот я идиот. Блять. Мне же капец полный. Этот человек-камень вышибет мне все зубы, а потом скажет, что так и было. — Извините, — булькает Шастун, вжимая голову в шею и решая замолчать до конца поездки. На напряжённую фигуру прапорщика он даже не смотрит. Остальные неловко открещиваются от ситуации, плотно сомкнув губы и прячась в воротниках курток. Прапорщик так ничего и не отвечает, через пять минут сворачивая на заправку. — Разрешаю покурить. Вязкая, колючая тишина после его слов ни разу не исчезает бесследно, она всего лишь становится вязкой и колючей тишиной с паузой. Все выходят на улицу, разминая конечности и потягиваясь. Резко пахнет бензином. Заправщик уже дёргает за нужный пистолет, чтобы залить какой-то там бензин до полного бака. Антону уже пофиг. Натворил он делов. Своим желанием поговорить по душам он выставил себя кем вообще? Истеричкой? Ну здорово. Он плетется к мусорке возле входа в кассы-магазин-кафе-уборную, в общем, в типичное многофункциональное здание на заправке. И наконец-то второй раз за день закуривает остатки роскоши: Чапман толстый, шоколадный. Остальные почему-то остались возле машины. Неужто не курят? Возможно, в армии начнут. С таким-то старшим составом. На середине сигареты слева разъезжается в стороны автоматическая дверь, и на улицу выходит прапорщик, оглядывающийся по сторонам. Заправка в такой глуши абсолютно пустая, за ними нет очереди, поэтому он идет не к машине, а к одиноко курящему Антону, чем заставляет его изрядно напрячься. Щас ещё лекцию прочитает о плохом поведении. Супер. Прапорщик останавливается в двух шагах и сначала просто прожигает нечитаемым взглядом, а затем подает хриплый голос, но с неожиданно доброй интонацией: — Шастун, мой совет: эмоции в части не показывай. Не поймут, — добившись от Антона слабого кивка, он продолжает: — И ты меня извини что ли? Да ну нах. — Эм… — Да-да, извини. Я серьёзно, — без сарказма убеждает мужчина. — Я так сразу напал на тебя. Вы же совсем не привыкшие. День ещё тяжёлый был. Забудем? И начнём с чистого листа. — Пожалуй, да, надо с чистого листа. Пепел от забытой в руке сигареты падает Антону на белый кроссовок, но он не обращает на это никакого внимания, вглядываясь в разгладившиеся черты лица прапорщика. Он не хмурится, не кривится. Стал так ещё красивее. Только не влюбляться. Нет. Ужас. Нет. — Отлично. Докуривай и пошли в машину. — А вы покурить не хотите? — участливо спрашивает Антон, протягивая зажатую в ладони пачку. — Спасибо, не курю. Но от бутерброда не откажусь, — прапорщик подмигивает и ухмыляется, остро врезаясь уголком губ в щеку. — А вы, кстати, почему решили бутерброд попросить? Правда интересно. Сжалились? — Ну почему? Нет. Просто захотелось, — и прапорщик смотрит странно, так, словно ему не просто захотелось, а он вкладывал в это иной смысл. Не смей мечтать. Тебе кажется. Бред. Брехня. Чушь. — Окей, — отмахивается Антон, делая особенно глубокую затяжку, чтобы отвлечься от мыслей. Впереди ещё полтора часа езды. Год в армии или триста шестьдесят пять дней до дома. Чёрт знает, что будет за воротами части. Но… Чистый лист, да? На нём Шастун нарисует что угодно.