Bis Bald (До свидания)

Санкт-Петербург, 1 ноября 1825 г. Ноябрь в столице стоял холодный, погода не благоволила сегодня совершенно никому: мелкий противный дождь опалял мостовую, тучи заволокли солнце, Нева отдавала холодом. В общем, город готовился к зиме. Утро на Невском проспекте, как всегда, оживленное. Центр Петербурга открывал свои двери не только для приезжих гостей, но и для местных жителей, которым хотелось попотчевать в Гостином дворе или посетить именитые трактиры, пока не настал обед. То есть, время, когда каждый считает своим долгом часами рассиживать с трубкой, обсуждая последние новости политики или дам за соседним столиком, что так наигранно-игриво глотают шампанское. Незнакомая для города ухоженная кибитка нерешительно ехала по проспекту. Лошади и кучер, старик с красными от бессонных ночей глазами, выглядели изрядно замученными (видно, путешествие длилось довольно долго). Безликий старик-кучер разглядывал столичные пейзажи в поисках точки прибытия хозяев, таких же уставших от поездки. Из укрытия повозки с интересом выглянула молодая женщина. Кому-то она могла показаться красивой, но такой её никто не называл. Тому была одна причина — глаза её отражали вечное беспокойство и горе, что превращало ее хорошенькое лицо в нервную гримасу, и, потому она отталкивала людей (особенно оптимистичных). «Чем эта дама была так озабочена?» — вопрос, которым мысленно задавался каждый, кто её повстречает. Ответ становится достаточно очевидным, когда люди слышат историю жизни графини Юлии Владимировны Ленц. Родилась она в небольшом немецком городке в семье графа Вольдемара Иоганновича Ленц — владельца небольшой корабельной фирмы, которая в свое время приносила немалый доход. Вскоре после рождения дочери (тогда её все звали Джули) Ленцы перебрались в Россию, в небольшой губернский городок, чтобы наладить финансовый вопрос, к тому же жена графа была русской. Все же, дела семьи были очень расстроены — компания не приносила большого дохода. Пришлось отправить дочь на «ярмарку невест». Когда Юлии Владимировне (а именно так её уже стали называть) исполнилось 19 лет, отец выдал её за русского графа Евгения Григорьевича Покровского, чью фамилию она брать не хотела, так как «не могла столь утонченная маленькая германка иметь что-то от такого «солдафона». В 1807 году у них все-таки родилась дочь — болезненная, с яркими темными глазами и густыми каштановыми волосами. Девочку воспитывала немецкая гувернантка, потому она выросла довольно педантичной, аккуратной и упертой в своих целях. С детства любила рисовать маленькие этюды и не стеснялась поучать крестьянских детей между занятиями, несмотря на запреты матери. В 1812 граф Покровский погиб при исполнении долга на войне с Бонапартом. Графиня Ленц тяжело переживала смерть нелюбимого, но уважаемого мужа. Дела семьи стало вести куда сложнее, однако со временем Юлия Владимировна приучилась быть сильной и практичной — она сделалась настоящей строгой хозяйкой, которая не любила церемониться. На плечи одинокой матери-вдовы упала огромная ответственность, и, потому, её лицо рано покрыла паутина морщин, а нервная система начала подводить. Последним ударом, который сделал из хорошенькой вдовы вечно обеспокоенную даму, стала болезнь её дочери Виктории Евгеньевны. Молодая графиня Ленц (мать решила наградить девочку своей фамилией) последние несколько лет страдала вечной бессонницей, была очень нервной и постоянно тревожилась по пустякам. Никакие советы врачей не помогали семнадцатилетнему чаду. Девушка стала совершенно худой: сквозь тонкую белую кожу виднелись голубые вены, щеки глубоко впали, делая нос и без того яркие глаза еще более выразительными. И вот, когда бедной графине уже исполнилось восемнадцать, обеспокоенная Юлия Владимировна решила послушаться совета доктора и сменить обстановку, так как «молодому организму требуется хоть какое-либо приключение, чтобы внутренние её волнения вылились во внешние, которые мы с вами уж точно сможем усмирить, дорогая графиня». Именно поэтому сейчас мы можем видеть барышень в ухоженной кибитке, направляющихся в снятые заранее комнаты по правую сторону проспекта. — Дорогая, если ты не уснешь после сегодняшнего вечера, я впаду в совершенное désespoir*, — начала старшая Ленц, — твоя тетушка Екатерина Николаевна так хочет взглянуть на тебя… Она ведь видела тебя последний раз, когда приезжала на годовщину смерти Евгения Григорьевича и называла тебя тогда mon ange allemand**. Неужели ты не помнишь? — проговаривала Юлия Владимировна, смотря в глаза своей дочери, которая, кажется, вообще не интересуется словами матери. Маленькая графиня молча наблюдала столицу, вздрагивая от холода. На ней было дорожное платье темных тонов и теплая шаль, покрывающая острые плечи и густые волосы, собранные сзади. Девушка чувствовала лишь головную боль от бессонных ночей. Слова матери пролетали мимо её ушей, Виктория думала лишь о том, как в ближайшее время зарисует Исаакиевский собор и пополнит этим этюдом свой альбом. Она не ждала от этой поездки чего-то увлекательного и захватывающего. Молодая на вид, но душа её совершенно постарела: светская жизнь не увлекала графиню, она была одинока среди баллов и сплетен, потому Виктория Евгеньевна быстро пристрастилась к езде верхом, к рисованию и чтению романов. Такой образ жизни привел девушку к тому, что люди стали считать её ненормальной и обходили стороной. Сначала подростковому сердцу было обидно, но потом одиночество начало приносить ей радость и удовлетворение. Несмотря на это, графиня не могла отказать матери ни в чем и, потому, посещала с ней все балы, не пропускала вечеров и театров. Для нее эта поездка была очередным капризом беспокойной матушки. Поэтому европейский профиль молодой барышни безразлично отвернулся к окну. — Ну, что же ты, ma chere? Разве я тебе не говорила? Помнишь, вы с ним в детстве за слугами бегали и… — Что? Вы о ком, матушка, мне показалось? Неужели… Простите, я совсем задумалась, — быстро пробормотала Виктория Евгеньевна. Молодая графиня резко отдернулась от окна и прервала мать, вопросительно заглядывая в большие светло-карие глаза. — O, mon Dieu***, с тобой невозможно говорить. Очнись! Князь Любов обещался быть у твоей тётушки. Она мне первым делом писала об этом. Говорила, что мы удивимся, как он вырос и каким стал, — восклицала старшая Ленц. Девушка выронила перчатки из холодных пальцев, карие глаза её словно стали чёрными как смоль. Такое странное, испуганно-удивленное выражение поразило лицо графини. Краска залила её белые, словно лист, щеки и дошла до кончиков ушей. Виктория Евгеньевна быстро подняла перчатки и отвернулась от пытливого взгляда матери к окну.