На свободе

      Как долго он не был свободным?       Тихий вечер струится в переулках Сеула блеклым туманом — после дождя улицы, нагретые солнцем, отдают всё тепло ледяным каплям, с охотой разбивающихся об их твердь. С крыши спрыгивают последние — «кап-кап» и исчезают в ручейках, оканчивающих свой путь в канализации. Раньше Джун Мун сравнил бы себя с ними — жизнь также несла его в неизвестном направлении и также окунула в тёмные воды, бросив на самое дно его родного города. Началось ли это, когда он родился, когда поднял тот камень или же когда прокурор О впервые взглянул на него?       На этот вопрос ответа нет.       Но Джун Мун знает, кто вытащил его из клоаки.       Он идёт неторопливо, зная, что спешить некуда. Противоречивые чувства теснятся в груди, но он способен совладать с ними — желание быстрее увидеть почти переводит на бег, но страх уменьшает силу в ногах и решимость в походке. Не настолько он и психопат, раз может бояться, и даже способен на более сложные, глубокие чувства, значения которых не понимал раньше.       Нужный дом появляется незаметно.       Джун Мун медлит, отмечая в окне теплый свет — а что, если он не допонял и неверно истолковал то, что увидел в чужих глазах? Он и правда заторможен на эмоции, не понимает всей их многогранности, и вдруг та вспышка была просто жалость к тому, с кем несправедливо обошлись?       Он достоин лишь этого в глазах Пак Ун Чоля? — Заходи давай.       Он не пугается — но оборачивается резко, отступая на шаг назад. А вот и он — предмет его терзаний, ночной кошмар и самый приятный сон за всю жизнь. Ун Чоль почти такой же, как и пять лет назад — лишь складка в углу рта стала глубже.       Позволит ли он Ли Джун Муну разгладить её? — Ну. Чего стоишь?       Он ещё не подошёл, но его аура уже давит — толкает на крыльцо, вверх по ступеням и внутрь, за дверь, что захлопывается с оглушительным грохотом. Тяжело дышать — в маленьком пространстве, где их только двое, и запахи переплетаются, смешиваются, оседая глубоко в горле.       Ун Чоль пахнет надеждой.       Самой сладкой, что была у Джун Муна.       Шаг — и он отступает, упираясь лодыжками в грубое дерево лестницы, ведущей на второй этаж. Сложно ответить, что заставляет его сдавать позиции, и почему Ун Чоль не говорит ни слова. Он загоняет его — наверх, налево, и лишь когда Джун Мун спотыкается, падая на постель, останавливается, буравя взглядом тёмных глаз. — Пак Ун Чоль… — Почему ни разу не пришёл?       Наверное впервые он вздрагивает, недоверчиво всматриваясь в хмурое лицо Ун Чоля. Он не испугал его в первую встречу, когда раздумывал об его убийстве, когда почти забрал жизнь — но сейчас, сегодня, всё внутри Джун Муна подбирается, дрожа от напряжения. — Тебя спрашиваю, а.       Не совсем злость — какое-то другое выражение притаилось в сведенных бровях, превратило губы в тонкую полосу, а слова в болезненные выпады. Сложно — всё ещё сложно понять, но почему-то Джун Муну кажется, что это обида.       Щедро приправленная горечью. — Я же знаю, что это ты добился уменьшения срока по моему делу вместе с детективом. — Все же подходит, но не пугает, нависая, а опускается на колени. — Стыдно в глаза мне смотреть, потому что я всё выяснил?       Он близко — почти касается, и в оставшемся между ними воздухе Джон Муну чудится пламя костра. Оно обжигает пальцы, искрой устремляется к сердцу, и говорит не разум, а оно, потому что прежний Джун Мун этого бы не произнес.       Потому что не чувствовал. — Я боялся, что не так понял. Ты изменил во мне многое и я…       Он перебивает — не словами, а действием, сгребает в объятия, и в этих сильных руках Джун Муну легче дышать. Глаза щипет — он не понимает почему, но дрожащие руки сами ложатся в ответ и стискивают, что только есть в них силы. — И что же ты понял?       Голос Ун Чоля словно проникает внутрь — стекает горячей волной, обволакивает, и страх, сжимающий легкие в черные тиски, исчезает под его воздействием. Оказывается легко положить голову на широкое плечо, и, чуть повернувшись, мазнуть губами по огрубевшей мочке уха: — Что мы нравимся друг другу.       Приятно слышать тяжелый выдох и ещё приятнее оказаться под ним, когда Ун Чоль вжимает его в постель. В его глазах сменяют друг друга сотни выражений — и Джон Мун, будто завороженный, не может отвести взгляда, наблюдая за ними. — Ты и правда умный.       Он ловит последнее слово на выдохе и закрывает глаза, ощущая теплое прикосновение губ. Правильное, нетерпеливое, слегка грубое в той нежности, с которой Ун Чоль ласкает его рот. Его заскорузлые ладони горячие, как раскаленные камни, но это тепло приятно и даже необходимо насквозь продрогшему Джун Муну. Он не отпускает, скользя ладонями по широкой спине и сам разводит ноги, когда Ун Чоль несдержанно кусает его, оставляя на шее болезненно пульсирующий след. — Пять гребаных лет я мечтал об этом.       Толстовка рвётся с глухим треском, но Джун Муну не жаль её — как не жаль футболку, пряжку ремня и с мясом вырванную пуговицу джинс. Он торопливо стягивает чужие брюки и замирает, ощущая прикосновение обнаженной плоти друг к другу. Это так остро, хорошо, непривычно, что он теряется, когда Ун Чоль сжимает их члены широкой ладонью, скользя по чувствительной коже. — Какой же ты красивый.       Огонь кусает — изнутри, от шепота Ун Чоля, и снаружи, когда тот облизывает его сосок. Эта странная стимуляция в некотором роде доставляет удовольствие — особенно когда горошину задевают острые зубы, и рука крепче сжимается на члене, вырывая изо рта Джун Муна протяжный стон. Для него непривычно испытывать так много чувств разом — наслаждение, трепет, похоть, любовь, и все они сливаются, доводя его до грани. — Ун Чоль!       Он выкрикивает его имя, изливаясь, и, оглушенный, будто отключается на миг. Сквозь мягкую пелену он с трудом слышит тяжелое дыхание, натужный скрип постели и уверенный голос, которому не может отказать. — Останься со мной, Джун Мун.