Блестки

      Микеланджела смеется.       Всегда заразительно, всегда легко и звонко. И движения ее — каблук по сияющей сцене — легкие, будто бы без усилия. Ни малейшей запинки, ни лишнего выдоха, все так, как привыкла видеть Флоренс, но она знает. Где-то глубоко, как предчувствие.       Что-то не так.       За общим ужином Микеланджела говорит больше обычного, бурно — господи, итальянки — жестикулирует, глаза ее в пол-лица светятся изнутри, как солнце сквозь янтарь. Она смеется на каждую шутку, что звучит за большим столом, и смех ее такой же блестящий, переливающийся, как она сама, как все ее сценические костюмы. Она так бесподобно поет, играя любую партию: женскую ли, мужскую, ах, этот преступно широкий диапазон голоса! Но обычный ее не-певческий тон похож на гитару. Что-то испанское, невероятно быстрое, но переходит в плавный перебор.       Флоренс может наблюдать сколько пожелает, пока та в центре внимания: все взгляды собираются к ней, как магнитом. Не важно, что она говорит, пусть это будет путешествие за полусладким в четыре часа утра или рутинная распевка, все щекочет воображение и задевает нерв. Все вызывает смех. Все собравшиеся в этой комнате — ярчайшие личности, но она среди звезд — взрыв сверхновой.       Даже когда ужин закончен, все медлят, будто не решаясь уйти. Но когда один человек — конечно, это прекрасная Маева — все же встает, поправляя простое платье, и говорит все, что положено в подобных случаях:       — Милая, я надеюсь, ничего не пропущу, но мне уже давно пора! — остальные начинают откалываться тоже. Как глыбы от громады ледника. Кто поодиночке, кто группами по двое-трое. Кто жмет остальным руки, кто растворяется молча. У них есть целые два дня перерыва перед продолжением гастролей…       Стоит взять от них все.       Когда они остаются одни, Микеланджела поднимается, тяжело отталкиваясь ладонями от стола.       — Спасибо за еще один прекрасный вечер, Фло, до встречи! — Машет, уже отворачиваясь.       — Постой.       Она замирает, как была — спиной к Флоренс, потупив голову:       — Не сегодня, хорошо?       — Нет! Я не об этом… — Рассыпается, будто плохо выученная роль. — Я просто… Может…       Микеланджела качает головой.       Флоренс медлит, кусая губы: надавить, обломать ее треснувший стержень, чтобы она стала настоящей? Чтобы лопнул вокруг нее гипс и обнажил живое тело? Чтобы на этот раз она задыхалась в ее объятиях не от чего-то, что можно делить со всяким, а от старых непролитых слез? Чтобы хотя бы на час она была искренней до последнего микровыражения на лице?       Микеланджела прочищает горло.       — Доброй ночи! — Бодро, как и всегда. — Приходи завтра! — Оборачивается только чтобы хихикнуть и подмигнуть.              Взгляд у нее застывший, промерзший до самого дна.       Она выскальзывает из комнаты не грациозной танцовщицей, а воровкой, которую едва не поймали. Да… В следующий раз обязательно.       В который раз Флоренс себе это говорит?       На полу искрится след: блестки осыпаются с волос и костюмов, куда бы Микеланджела ни шла, будто она всюду оставляет частички себя. На каждом, кому улыбнется, кого выслушает, кого обнимет сама или по долгу службы. Как солнце розовому кусту, ей нужны благодарные взгляды, возгласы одобрения, перемена мест и толпы поклонников и поклонниц. Разнообразие. Видимо, отпечаток древних кочевников у нее в ДНК… Флоренс не боится, что наскучит ей своим постоянством. Отнюдь.       Флоренс прислушивается в те ночи, когда Микеланджела остается наедине с собой где-то за гипсовой стенкой. Кажется, будто можно услышать ее мысли. Или достать до ее сознания своими.       Когда-нибудь упадет последняя блестка. Что тогда от тебя останется?       Микеланджела молчит и в темноте гримерок и спален, и на свету сцен и прогулок. Лишь издевательски блестит ее камзол — на изнанке век.       После каждого поцелуя блестки скрипят на зубах, как песок.