Ночь в пустыне

      Пустыня всегда была каким-то отдельным миром, не похожим ни на что иное. По ночам звезды в ней светили особенно ярко, но оставались все такими же далекими и холодными. Они словно были насмешкой над всем человеческим. Их свет, преодолевая десятки, сотни или даже тысячи световых лет, долетал до Земли и говорил, что ему абсолютно все равно на проблемы ее жителей. Раньше Тео любил смотреть на звезды, теперь же они казались ему надменными, ведь они не понимали и никогда не поймут, каково ему.       Тео затянулся сигаретой и поднял руку с ней вверх, желая затмить россыпь звезд на небе ее ярко-оранжевым тлеющим кончиком. На выдохе изо рта вместе с дымом вырвался то ли кашель, то ли стон.       — Что такое, Поттер? — лениво поинтересовался Борис.       Они лежали у бассейна. Прямо на плитке, несмотря на то что излюбленный шезлонг Ксандры был свободен. В доме они находились одни, и это дарило определенное чувство свободы. Тишина нарушалась едва слышным звуком плещущейся воды и какими-то неопределенными звуками, доносящимися из пустыни. Возможно, койоты, ведь там никого не было, кроме них. Но может и нет, кто его знает.       — Ненавижу звезды, — пробормотал Тео.       — Чего-чего? — переспросил Борис с такой интонацией, будто услышал какую-то полную нелепость, словно Тео сказал, что небо зеленое, или что его мама жива.       — Звезды, — начал Тео, — они…       Он так и не договорил, вновь закашлявшись после очередной затяжки. Быть может, стоило бросить курить или хотя бы курить меньше, но едва ли это имело значение. Тео было плевать на себя. Еще бы ему будет не плевать. И вообще это не от сигарет вовсе. Это все холодная вода в бассейне виновата.       Из бассейна они с Борисом вылезли относительно недавно. Купались прямо в одежде, но потом удосужились ее снять и теперь лежали на земле, ожидая, когда волосы, намертво пропахшие хлоркой, немного подсохнут. Тео, на самом деле, терпеть не мог купаться по ночам. Подсветка в бассейне работала через раз. Чаще всего не работала, поэтому приходилось нырять в кромешно-черную воду. Она радушно принимала в свои объятия, но отпускать совсем не желала. Или это Тео сам не хотел всплывать со дна. Наверное, он бы уже давно утонул, если бы Борис не вытаскивал его назад к свету.       — Холодно, — пожаловался Тео, потушив недокуренную сигарету о влажную плитку.       — Не, — возразил Борис, — сейчас градусов двадцать.       — Я не понимаю в цельсиях, — закатил глаза Тео.       Он вновь лег на плитку, потому что стоять на ногах, как оказалось, было совсем непросто. Уж лучше лежать, чем рисковать вновь оказаться в бездонной пучине бассейна или разбить голову обо что-нибудь. Жаль только, что, когда лежишь, звезды смотрят прямо в душу, а туманная линия Млечного пути будто разрезает ее на две части.       — Весь мир не обязан подстраиваться под вашу тупую американскую систему, — закатил глаза Борис.       Он потянулся к пачке сигарет, но она оказалась пуста.       — Блядство, — выругался Борис, отбросив картонную коробочку куда-то в темноту.       Звездное небо было единственным источником света, не считая тусклых уличных фонарей. В городах небо по ночам обычно кажется абсолютно черным даже в безоблачную ночь, но здесь, в пустыне, все почему-то иначе: земля темная, а небо светлое.       — Так ты почему звезды ненавидишь? — спросил Борис, возвращаясь к предыдущей теме.       Тео приподнялся на локте и заглянул ему в лицо. Звезды, отражение которых он увидел в его взгляде, показались ему менее отвратительными, чем их оригиналы на небе. Но сути это не меняло.       — Мама говорила, что когда скучаешь по кому-то или чему-то, то можно просто посмотреть на небо, потому что небо везде одинаковое. Но это… это… фигня, в общем.       Брови Бориса сдвинулись к переносице. Он ничего не понял.       Не удивительно, к слову. Этот вечер начался с пива и закончился бутылкой водки. Они выпили ее целиком. Но этого оказалось мало, поэтому Борис украл викодин, сопровождая свою кражу рассуждениями о том, что однажды Ксандра их спалит, если они продолжат таким же образом.       У Тео до сих пор щипало в носу, но первая, самая яркая, эйфория уже пошла на спад. Чего нельзя сказать о водке. Алкоголя в его крови, кажется, было столько, что вампир, вдруг решивший на него напасть, мучался бы потом от похмелья. Но вампиров, к счастью, не существует.       — Небо везде разное, — опять заговорил Тео, продолжая смотреть на Бориса сверху вниз. На нем были очки, но перед глазами все равно все расплывалось. — В Нью-Йорке небо другое. А в Южном полушарии вообще другое-другое. Там даже созвездия не такие. Но она совсем их не видит. Ни созвездий, ни неба. Так куда мне смотреть?       Тео тяжело вздохнул. От неудобной позы его рука затекла, кончики пальцев неприятно покалывало. Тео вновь упал на плитку, больно ударившись затылком и горько рассмеялся.       — Поттер, — также горько вздохнул Борис.       Теперь он нависал над Тео, точно так же приподнявшись на локте. Его кучерявая голова загораживала обзор, и звезд больше не было видно. От этого стало даже лучше, но Тео продолжил смеяться. Сейчас главное было не заплакать. Но он все равно заплакал. Горячие слезы скопились в уголках глаз и, скатившись по вискам, упали на плитку, навсегда потерявшись в лужах хлорированной воды из бассейна.       — Ее больше нет, — дрожащим голосом прошептал Тео. — Понимаешь?       Борис понимал, прекрасно понимал. Сколько раз они уже это обсуждали? Десять? Сто? Тысячу? Не важно, впрочем. Борис не злился. Он был готов говорить с Тео о его маме столько, сколько тому потребуется.       Проблема совершенно нетрезвого сознания в том, что начав о чем-то говорить, порой бывает трудно остановиться. Вот Тео и не мог. Боль утраты подступила к горлу, не давая возможности нормально дышать.       Тео пил и употреблял, во многом ради того, чтобы забыться, но будучи пьяным или под кайфом, он порой вспоминал и переживал все так, словно это происходило вчера. Хорошо, что наутро воспоминания сотрутся. Очень удобно.       — Если бы мама была здесь, мы бы вместе смотрели на звезды, и ей бы понравилось. Но ее нет! С кем мне теперь смотреть на небо? — простонал Тео так, будто ему было физически больно.       Борис придвинулся к нему ближе и дотронулся кончиками пальцев до чужой щеки. Не там, где текли слезы, в другом месте, но все же. Жест был трогательным, пусть и пьяным. Стало теплее.       — Разве ты не со мной сейчас? — заплетающимся языком спросил Борис.       Тео проигнорировал этот вопрос. Сложно остановиться, когда поток сознания обретает форму слов.       — Меня только мама любила! — все также истерично выпалил Тео. — Но ее больше нет, и никто меня больше не люб…       — Я люблю, — перебил Борис.       Он пьяно улыбнулся, обнажая зубы, и эта улыбка показалась Тео самым добрым из всего, что он когда-либо видел. Именно она произвела на него впечатления, а не слова. Сказать Борис мог вообще все, что угодно, да хоть какой-нибудь бессвязный набор слов. Тео главное было не слышать, а чувствовать.       — И отец твой, — продолжил Борис, — ты, конечно, считаешь его мудаком, но он тоже любит тебя, только… эм… по-своему. И Попчик!       Борис кивнул головой в направлении дома, где, по всей видимости, Попчик и остался. Но любовь со стороны собаки Тео, кажется, не особо взволновала. Про отца и упоминать не стоит.       — Ты любишь? — как-то глупо и по-детски переспросил Тео.       — Ну конечно!       — Докажи, — потребовал Тео.       Борис сперва засмеялся, развеселившись от милой наивности Тео, а потом придвинулся еще ближе, почти вплотную. Или без почти. Наверное, в какой-то момент они все же соприкоснулись обнаженной кожей. Сначала произошло это, а потом Борис наклонился и поцеловал Тео прямо в губы.       Поцелуй вышел медленный и спокойный, и долгий. Было в нем что-то невероятно заботливое и ласковое. Что-то, доказывающее, что Борис не соврал. Он действительно любит. Любит как-то по-особенному, не так, как мама, но, в любом случае, это лучше, чем ничего.       Тео обхватил Бориса за шею руками, прижимая его к себе плотнее, и растерянно ответил на поцелуй. Было мокро и жарко. А вкус хлорки отлично сочетался со вкусом сигарет, как оказалось. Сочетание отвратительное и неправильное, но зато настоящее, такое же, как и их любовь, не имеющая конкретной трактовки. Не романтическая, не родственная. Дружеская, возможно. Хотя какая, впрочем, разница? Любовь — это любовь.       Целуясь с Борисом, Тео успокоился, прекратил плакать. Он больше не думал о маме. Мысли были заняты чужими губами, которые дарили ему не столько поцелуй, сколько понимание и принятие, и любовь, конечно же.       Отстранившись, Борис лег на плитку, устроив голову на плече Тео. Тот зарылся пальцами в его еще не до конца высохшие волосы. Они оба посмотрели на небо. Звезды продолжали светить так же, как и десять минут назад. Так же, как и вчера. Как тогда, когда она была еще жива. И будут они светить точно также, когда умрет последний человек на этой планете. Потому что звезды относительно вечные, по сравнению со всем остальным. Хотя когда-нибудь умрут и они. Исчерпают весь свой запас водорода и гелия, после чего взорвутся и, если им повезет, превратятся в черную дыру. Но это когда-нибудь потом.       — Вроде, они прикольные, — сказал Борис, имея в виду звезды.       Тео присмотрелся к небу внимательнее. Слово «прикольные» вряд ли было уместно по отношению к звездам, но, тем не менее, казалось именно таковым. Реально прикольные. Яркие такие и блестящие, пусть они и не мерцают. Нам так лишь кажется, потому что это ошибка восприятия.       — Может, — согласился Тео.       Он погладил Бориса по голове и подумал о том, что с ним смотреть на звезды совсем неплохо. Они словно стали другими от того, что отношения поменялось. Больше не было тоски, осталась лишь любовь. И звезды теперь плотно ассоциировались с ней.       Тео вспомнил, что в Млечном пути, галактике, в которой мы живем, около трехсот тысяч звезд. Охренеть, как много, если задуматься. Таких же звезд, как Солнце, только других, далеких, а от того и кажущихся сказочными. И каждая (ладно, может, и не каждая, ведь какая-то часть из них видна только в Южном полушарии) из этих звезд стала свидетелем того, что их с Борисом любовь настоящая. И они, эти звезды, обязательно запомнят это. По крайней мере, будут помнить до тех пор, пока их время не будет сочтено.       А вот Тео и Борис, надо полагать, забудут обо всем уже на следующее утро. Проснутся с ужасным похмельем и начнут собираться в школу. Хорошо, если проснутся в кровати, а не прямо тут, на плитке у бассейна. Они ни о чем не вспомнят, но звезды сохранят в себе эти воспоминания. И следующей ночью, и в тысячи ночей, что последуют за завтрашней, поспешат напомнить о том, что их любовь была и будет всегда.