Седьмая встреча

Something's changing, it's in your eyes Please don't speak, you'll only lie

      — Из тех, кого я удостаивал своим интересом, — рот растягивается в ехидном оскале, — ты дольше всех топчешься на месте, юдекс. Всякий раз. Тц-тц, так дела не делаются. Сначала: «да, я приду». Потом: «нет, я передумал». Человек — хе, вроде как, — взрослый. Ты думаешь, мне заняться нечем? Я-то плечами пожму и чай поставлю, конечно… А осадочек-то останется. Так и засядешь у меня в печёнках осадочком, не вылезешь. Ну что, стыдно?       Вряд ли. Судя по позе, взгляду и поджатым губам — ни капельки вины не испытывает, а вина другого для Ризли столь привычное, уже давно ставшее приятным и необходимым чувство, что душа от обиды вспыхивает, а во вспышке рождается рокочущий грудной смешок. Тихонький такой.       — Молчишь. Явился — и того довольно. Можем помолчать. Только засекай время на карманных часиках, чтобы я знал, когда ты соизволишь открыть рот. Точнёхонько. Без точности я бы самим собой не был… Эй, подменили тебя, что ли? Пахнешь, вроде, так же.       Запахи - лучшее средство верификации.        Обратного отсчета не будет. Последние карманные часы Невиллета леди Фурина благополучно воссоединила с морем (как его самого хочется воссоединить порой в дурном смысле) во время какой-то ссоры, насколько помнится. И если однажды один старый бедный рыбак из Пуассона всё же выловит их и сможет стереть налипшие ил и грязь, если разглядит герб Палаты Жардинаж на тускло блестящем серебре и решится честно найти владельца — Ризли первым вмешается, выхватит из руки и прикарманит. Какая разница, кто вернёт пропажу, неправда ли?       Невиллет на его шутку морщится. И безмолвствует, отведя глаза.       — Ладно. Помнишь, как всё было? Я предложил. Ты сделал выбор, когда впервые пришел — прямиком в мою пасть, тепленьким, присыпанным маркотами и тидальями. Красные или синие, синие или красные, как мы любим спорить с детками… Ну-у, и что сегодня? Полная молчанка? Так предложишь себя в качестве угощения? Я не откажусь.       Игривый драматизм сочится из каждого слова, густой как патока, липнущий ко всему, подожги только — и устроишь катастрофу. Невиллет поджигать не умеет ничем, кроме внимательного, подернутого легкой усталостью взгляда. Не торопится. Такой он смешной, этот Невиллет, одно удовольствие наблюдать, как его не совсем человеческую душонку вывернет на сей раз после очередного приглашения.       А нет, кажется, не выворачивает. Странно.       Архонты вообще-то очень любят число «семь» — поэтому как-то так выходит, что встреча у них по счету тоже седьмая. И вдруг с налетом горечи, будто испорченная конфета, где уцелел только верхний слой сахара. Ризли не верит в совпадения и какие-то там знаки, рвётся попробовать на зубок буквально или переносно всё, что встречается на пути — чужие кулаки или кусочек сочного жареного мяса, или рыбу с картофелем, которая пролежала, вот несчастье-то, два дня. Что ему сделается? А тут стопорится, по привычке почуяв неладное, и пристраивает обратно на пояс вынутые было поиграть наручники.       Такое бывает. Момент, когда в поток свиданий исключительно ради физической близости, в интерес чисто телесный ни с того ни с сего вклиниваются душевные терзания. Душевные терзания, еще не высказанные, написаны у Невиллета на губах, на сцепленных в замок ладонях, на отложенной в сторонку трости — там, прямо на рукояточке, где только что смыкались пальцы. Он оседает тихой пылью на скрипучий (до чего же много звуков можно извлечь из них обоих при должной сноровке) кожаный диван.       Ризли думает о маркотах и тидальях, но маркоты (говорят, они красные) больше идут Шарлотте, а у тидальи тот цвет (синий) и не тот вид. Несерьезный какой-то. Ромарин (описать его оттенок сложно)? Пожалуй. Сигвайн сказала, что глаза у Невиллета ромариновые. Две ромариновые точки на благородно бледном усталом лице. Не знай он, как это лицо способно перемениться — не нашёл бы в нём ничего захватывающего.       И вот эти две ромариновые (еще сложнее, чем синий или красный) точки со зрачками устремлены на него. Аудитория в предвкушении. Даже ему охота приподняться зачем-то на цыпочках и вытянуть шею.       — Мы можем поговорить? — спрашивает Невиллет.       Можем ли мы поговорить? Поговорить? Поговорить, ха-ха-ха!       Он думает: «Для вас, Верховный Судья, что угодно».       Для вас и ради вас. Для вас методичное похлопывание по спине, когда вы давитесь местными изысками, для вас. Для вас момент катарсиса, когда вы просите не обходиться с вами как с хрупким выдувным стеклом, для вас. Для вас исполнение любых желаний, потому что вы — причина бардака последних месяцев в голове. Вы для Герцога Меропида редкое сокровище, а он вам об этом не скажет, черта с два. Он обитает на дне, а вы любуетесь солнцем, поделом вам, Верховный Судья. Думаете, подземная тварь столь сентиментальна? Да едва ли. Максимальная сентиментальность этой твари заключается в том, что все предыдущие шесть встреч она концентрировалась только на том, чтобы кончали вы — заметили, наверное?       Но сейчас надо думать не о том, сейчас даже нет никакого плана Х под рукой, ничего, куда бы можно было заглянуть для справки. Поговорить, черт возьми. Верховный Судья Невиллет не осведомлен, что в Меропиде с главным надзирателем говорят (говорят, а не болтают ведь?) в исключительных случаях. С ним не поточишь лясы — а вот он с удовольствием поточит об тебя когти.       «Мне, конечно, башку клинит с наших сношений-отношений, ящерка, но не настолько же».       — Прыткий, — оценивает Ризли, расслабленно падая на диванчик по соседству. Звенит всем, чем может, каждой подвесочкой и каждым украшеньицем, в зачесанных кверху волосах покоится пятерня. — Хотя я бы на твоем месте тоже все сливки разом урвал — и потрахался бы, и поговорил. У людей это ведь в основных потребностях прописано, а? После выживания прямиком… Что у тебя?       — Ты бесконечно бесцеремонен, — выносит вердикт Невиллет. — Словами рубишь как топором, одни щепки летят.       — Следи, чтобы щепочка в глаз не залетела. Повторю: что у тебя?       Не стоит обижаться на чрезмерную прямолинейность эмиссара заточенных злодеяний. Стоит ценить её — хотя бы между ними. Ризли, впрочем, в свою очередь едва ли может с уверенностью сказать, есть ли в нём для Невиллета какая-либо большая ценность помимо тех шести встреч. Встреч шесть, а Архонтов семь. Добьём же значимое число.       — Ты хорошо понимаешь людей?       Ризли иронично зыркает на него со своей горы подушек.       — Кого? Беглецов? Послушненьких? Кого-то из банд? Людей великое множество — даже здесь. Уточняй.       — Просто людей, — уточняет Невиллет, даже не наклоняясь вперёд, чтобы свесить руки между коленями. Даже не приляжет. А диванчики-то, между прочим, ради него тут пристроены. Комфортабельные, объемные, с острым запахом кожи. Новёхонькие.       Просто люди, вот скука-то смертная. Скука по той причине, что Ризли и не находит, что бы такого ответить. Люди без пометок в личных делах превращаются в сплошную серую массу, что бродит над твоей головой, где-то высоко-высоко, и изредка о них что-то слышно, больше вкупе с негативной информацией. Они поймали еще одного.       — Мы ведь общаемся как люди, верно?       Ризли фыркает себе под нос.       — Я общаюсь как я, а ты общаешься как ты.       Ну а в целом-то месье Невиллет прав. Прав, и закроем эту тему, не то пойдут непрошеные мысли о том, что надо бы выведать у рядовых фонтейнцев — сколько из них предпочитают по разным причинам сходиться и, наворочавшись на смятых простынях, разбегаться будто бы стыдливо? Он-то, Ризли, и здесь в пролёте — не ворочался ни разу, только сам подталкивал, укладывал так и этак, целовал ему ни с того ни с сего краснеющие щеки и слушал на ухо всякий сладкий, очень приятный, но бред. И в каждой из шести встреч охота шипеть, мол, ну что ты делаешь, ну неужто ты меня глупее, а ведь нам с тобой лет столько, что… А, неважно.       — Какой странный ответ, — вздыхает тот. — Я запомню.       Он думает, нет, дорогуша, это не ответ странный, это ты вместо очередного ворочания приходишь со странными запросами. Поговорить ему вздумалось! С этого-то всё опасное и закручивается как водоворот. Или уже закрутилось.       Ризли переворачивается набок, чтобы видеть Невиллета во всей красе, чтобы смотреть долго-долго, а потом со смешком очертить пальцем над его головой нимб благородного и, короче говоря, добрейшего, невиннейшего существа. Если драконы вообще бывают невинны. А этот так старается над своим имиджем и всем остальным.       — Зачем ты об этом спрашиваешь? Решил накатать исследование «Люди глазами драконов» для Академии Сумеру?       — Я не хочу тебе отвечать, — закрывает ромариновые глаза Невиллет. — Ты блокируешь все мои попытки сделать картинку четкой. Если я спрошу, любишь ли ты меня как человек, что ты скажешь?       Герцог Меропида морщит тонкие губы с капелькой цвета жизни, розовеющие самую малость. Кислинка не озвученной правды размазана по языку, нужно запить. Но диван держит его в крепком плену мягких подушек.       — Ведь когда мы виделись, ты себя даже не касался. Только меня. Тебя не интересует собственное удовольствие?       — Интересует, конечно. Как приятно, что ты об этом печёшься.       Ты удивишься, Невиллет, когда осознаешь, насколько это на самом деле скучно — просто пару раз макнуть в кого-то свой член без души. Надо же с душой, только без обязательной её демонстрации. Славно, что мир телесных наслаждений очень многогранен и связан с наслаждениями иного рода, а в мозгу рано или поздно можно откопать то, что ты там найти не рассчитывал. Но у тебя, юдекс, вопросы просто не в бровь, а в глаз. Любить подобно человеку…       — Просто мне нравится смотреть, как ты ворочаешься, — с подмигиванием, положа руку на сердце. — Вот ответ на твой внезапный второстепенный вопрос. Над первостепенным еще придется подумать. Это срочно? Может, пока я думаю, на коленки пойдешь или рядом ляжешь? Места есть.       На высоком красивом лбу Невиллета пролегает опасная морщинка.       — Ла-адно. Если я таки скажу, что ты и всё твое светло-невинное — в таком-то возрасте! — мне симпатично, что я хочу тебе всего самого лучшего… Ты мне поверишь?       — Не думаю, — отрезает Его Честь.       Мысленно Ризли почти сокрушенно вздыхает. Жалко, что так легко не встанешь, не подойдёшь к нему и не чмокнешь его в этот прекрасный лоб, за стенкой которого в данный момент происходят какие-то тяжкие размышления вперемешку с не понять чем.       — И правильно.