Возвращение Домой

Капли монотонно наполняли чашу времени, разнося свой стук по всем залам. Но где источник? Просто раздражающий звук из ниоткуда? Такого не бывает. Сколько он уже бродит по этому месту? Как его нарекать? Даже ведь точного названия не подберешь: вот ты стоишь, казалось бы, в богатых покоях конунга, из окна виден шпиль башни охраны, а вышел за дверь — тебя встречает дивный яблоневый сад, до боли в висках обнимающий медовым ароматом. Пройдешь сквозь стройные деревца, толкнешь следующую дверь — и видишь деревянные хоромы травника, где в углах, за пучками полевых сухоцветов, прячутся потаенные страхи, протягивая длинные когтистые лапы. Не подходи, а то утащат в пучину безрассудства. И даже свет факела не способен отогнать эти ночные кошмары. Всё это было похоже на какой-то бред больного. Людей здесь не было совсем, только знакомые или незнакомые места и твари по углам. Каждая комната давила, задевая за больное, протягивая лапы сожаления, заставляя ёжиться от давних воспоминаний, всплывающих из ниоткуда. Парень запустил пальцы в пепельные волосы, глухо простонал. В ушах запищало. Как же он устал! Как же гудела голова! Из разбитого носа вновь хлынула кровь. Языком парень поймал каплю. Её соленый вкус неприятно отдавал железом в глотке. Ситрик растер ладонью струйку алой жидкости от губ до левой щеки. Не в первый раз. Надо двигаться дальше, выбираться из этих дебрей. Очередные врата впустили тяжёлый запах леса и дремучего ельника. На редких кустиках каплями крови мерцала брусника, кое-где виднелись грибы, но, вроде, несъедобные. Под осыпавшимися иглами шебуршали мыши. Дверь впустила путника, с протяжным скрипом захлопнулась и пропала. Что ж, пора двигаться вперёд, к следующему проходу. Двери вообще появлялись неожиданно: могли быть приколочены к стволу дерева, или лежать на земле, или стоять посреди цветочной поляны в воздухе. Иной раз приходилось самому поднимать деревянную доску и прислонять к стене, чтобы дёрнуть ручку и чудесным образом обнаружить проход. — Ситрик. Я ждал от тебя другого выбора. Кто это? Отец? Не может быть. Откуда звук? Из-под ног или сверху? Ничего не понятно. Воспалённый разум выдал лишь обиду на прозвучавшие слова, захотелось обнять колени и сидеть в них же уткнувшись. Да, это точно отец. Его нарицательный тон, его недовольный голос. Ситрик поднял взгляд, надеясь найти источник звука, но наткнулся лишь на кроны деревьев. — Сын воеводы — и аколут. Позорище! Разве я растил церковную мышь? — голос зазвучал отовсюду, то отдаляясь, то приближаясь. — Столько сил на тебя потратил, и ты вот так решил мне отплатить? Посмотри на своих братьев — могучие воины, не то, что ты! Боль в голове стала давить сильнее, на миг потемнело в глазах. Ситрик опёрся на близстоящее дерево, вляпавшись в смолу, чудом не задев незамеченную змею, чей хвост свисал с ветки, безвольно болтаясь. Надо идти дальше, надо идти… Шуршание под ногами усилилось, и на свет показалась голова гадюки. Она сверкнула глазками-бусинами, высунула раздвоенный язык. Следом за ней показалась ещё змея. Потом ещё одна, и ещё, и ещё. Наверху послышалось шуршание и шипение. Мгновение, и все змеи ринулись наружу, наползая на ноги, падая с ветвей, струясь по стволам вниз. Омерзение волной окатило с головы до пяток, ноги стали ватные, от животного страха закружилась голова. Одну из змей парень поймал у самого лица. Та раскрыла пасть, и из глотки скользкого гада вырвался человеческий крик: — Эй, Ситка! — кричала гадюка голосом Ольгира. — Почему ты не удержал меня и дал упасть на камни? Ты предатель! Гнида! Ситрик отбросил змею в сторону, снял с плеча вторую, норовившую залезть за ворот рубахи. В голове застучало от ужаса и осознания положения дел. — Ты говорил, что мы приятели. Зачем ты доверил меня этому животному? Почему не защитил? — кричала змея-Ингрид. Парень со всей силы кинул ее наземь и ринулся сквозь чащу, нервно перебирая в голове отвары при укусах гадюки, а змеи всё сыпались ему на голову. — Трус! — Тебя никто не любит. — Должен был! — Лопух, ты никому не нужен! — Просто сдохни… — Господи, зачем я тебя рожала?! — Уродец, каких свет не видел… Он бежал и раскидывал колючие ветви в стороны, не обращая внимания на щиплющие надсечки на ладонях, которые оставляли иглы. Слезы градом катились по щекам, в груди неприятно защемило. Громкие слова, режущие по живому, не выходили из головы. Да, больно признавать, но всё, что говорили змеи — чистая правда. Он никчемный слабак, которого не способен полюбить никто ни за внешность, ни за душу. Слезы душили, мутнел взгляд, и дорога была едва различима. Ноги оскальзывались на гадюках, чудом не заплетаясь. Наконец, меж деревьев замелькала дверь. Большая, красная, деревянная, наверняка дубовая. Она была вырублена в стволе двух срощенных елей и смотрелась неуклюже на фоне леса. Осталось только взяться за ручку, и тогда всё закончится. Да, он ещё не понимал, почему, но чувствовал, что закончится. Дощатая створка поддалась не сразу, чем сильно удивила Ситрика — все прошлые разы дверь вылетала со свистом. За порогом ждала ведущая вниз, во тьму, деревянная лестница, настолько старая и черная, что не угадать, сколько лет она тут находится. Темноты парень не боялся, но то, что могло находиться внизу, тревожило и без того шаткий рассудок. Осторожно ступив ногой на первую ступеньку, проверяя, не обвалится ли гнилая доска, путник посмотрел вглубь, но взвизгнул, когда очередная змея внезапно свалилась ему на голову, и скинул ее, одним прыжком преодолев две ступени. Дверь захлопнулась, наступила темнота. Только слабый голубой свет из окна где-то вверху еле освещал деревянные доски. А впереди — еще один проход, закрытый плотной колышущейся тканью. Видимо, туда и надо идти. Ситрик поспешил спуститься, боясь, как бы на голову не свалилось что-то ещё. Он помедлил, глубоко вдохнул и дёрнул завесу. Ткань заструилась вниз мерцающим шлейфом, будто вовсе и не была настоящей, открывая взору пустую комнату и большой шкаф у дальней стены. В прямоугольные высокие окна пробивался солнечный свет, слепя глаза. Ситка зажмурился, отшатнулся и упёрся спиной в стену, — очередной путь отступления испарился. «Наверное, проход в шкафу», — подумал парень. — «Потому что других ворот я не вижу». Сквозь стекло виднелось ясное небо. Он что, в башне? Попытка открыть окно оказалась провальной — ни ручек, ни петель. Всё, что удалось рассмотреть внизу — лазурная пустота. Может быть, в шкафу что-то есть? Парень с надеждой посмотрел на темные доски, тонкие ручки. Вот сейчас он подойдёт, одним рывком раскроет двери и… На вбитых в стены шкафа крючках висели маски, в каких показывали потешные представления в Большом Доме. Они зло скалились, расплывались в радостной улыбке, плакали и смеялись, насмехались над отступником. Ситрик будто слышал, какие звуки они издавали, кривясь в разномастных гримасах. На правой дверце висело мутное зеркало. Вскинув руку Ситка оттянул рукав и протер серую гладь. Только сейчас юноша увидел свое отражение и удивлённо отступил на шаг: черты лица плыли, то увеличиваясь, то уменьшаясь, а то и вовсе меняясь местами. Он ощупал лицо, но не заметил перемен, какие показывало зеркало. Всё было на своих местах, своего размера. «Примерить какую-нибудь маску что-ли…» Шальная мысль показалась здравой на фоне происходящего. В руку будто само легло улыбающееся деревянное украшение для празднеств. Шершавое внутри, а снаружи гладкое, фарфоровое. Парень медленно поднес личину к лицу и глянул в зеркало. На него смотрел Ситрик, растянув губы в широкой улыбке. Но сам парень чувствовал, что вовсе не улыбался, хотя в груди зарождалось некое подобие радости. Он напряжённо всматривался в отражение, а оно ехидно скалилось, мол, глупый ты, ничего подозрительного здесь нет. Ситка нахмурился и попытался стянуть маску, но та намертво прилипла. Пальцы судорожно ощупывали её и всё никак не могли найти края. Он снова и снова пытался сорвать деревянную личину, которой уже и не было на лице. Взглянув в зеркало, отступник встретился с ошалевшими глазами и плотно сжатыми до белой полосы губами. Маска исчезла, исчезла и улыбка. Может, упала, пока он метался, а может… Он схватился вторую — на ней искусно вырезаны и выкрашены голубой краской слезы — и тут же приложил к лицу. Маска пристыла, и парень успел заметить, как ее края исчезли под подушечками пальцев, сгладились, будто бы растаяли. Теперь же в зеркале показалось заплаканное личико юноши, словно всё его существо пронзила глубокая скорбь. А затем всё растворилось, как наваждение, и лицу вернулся прежний усталый зашуганный вид. Третья маска, четвертая, пятая… Каждая дарила какие-то новые ощущения, открывала другие грани себя. Счастье, покой, влюбленность, негодование, беспокойство, возбуждение, безысходность… Всё то, о чем он читал, но почти никогда не ощущал или ощущал когда-то давно. Последняя маска, маска облегчения и принятия. Она оказалась чуть большевата, но всё же прильнула к лицу, как родная, — и на душе стало спокойно и свободно, как будто он скинул мешок с плеч. Да, теперь он свободен и волен делать, что захочет. А что он вообще хотел? — Ситка! — голос откуда-то сверху, извне, отскакивал от стен. Точно, Ингрид что-то говорила про зелёный покров! — Ситка, хватит спать!.. Комнату тряхнуло, с потолка и стен посыпались пыль и щепки. Воздух стал мутным, в окнах замигал солнечный свет. Пустой шкаф угрожающе зашатался, готовый упасть и заглотить своей черной пастью отступника. Дверь возникла в стенке шкафа, расплываясь в молочной пыльной пелене. Ситрик протянул было ладонь к резной ручке, но тут пол подпрыгнул, отшвырнул отступника в сторону. Посреди комнаты образовалась трещина, сквозь нее показался кусок неба, — значит, комната летала в воздухе? Преодолев очередную встряску, Ситрик одним прыжком настиг дверь и дёрнул ручку. «Хоть бы поддалась…». Тьма густым дымом выплыла в ноги, дыхнула морозом из дверного проема, обволакивая комнату и путника непроглядным мраком. — Эй, Ситрик! Да черт бы тебя побрал, проснись уже наконец! Опять трясёт. Да кто там всё кричит? Голова и так раскалывается. Щеку опалила хлесткая пощёчина. С трудом разлепив глаза Ситрик осмотрелся. Над ним нависало обеспокоенное лицо Холя, тут же сменившее встревоженность на нахальную ухмылку. — Ну ты даёшь, даже я после нескольких литров выпитого вина столько не спал! Ситка недовольно посмотрел на него и перевернулся на другой бок, силясь подняться на затёкшие ноги. Он с шумом вдохнул лесной воздух, стараясь заполнить лёгкие до отказа, ощущая невесомый запах гари. Значит, все эти комнаты, все видения — это был сон? До одури странный сон! Но почему тогда вдруг стало так легко?.. — А в тебе что-то изменилось, — Холь затоптал ногой костер. — Такой живенький стал, улыбаешься сидишь. Ты за всё путешествие со мной ни разу не улыбнулся, а тут вон как, аж до ушей! Надеюсь, тебе снились прекрасные дамы и ночи на теплом море. Ехидный тон попутчика не раздражал, но радовал. — Да, наверное, что-то изменилось, — тихо отозвался юноша. О, как же хорошо вернуть себе себя! Как хорошо вернуться домой! Почему же ему раньше не приходилось испытывать такого блаженства? Интересно, происходило ли что-то подобное с Холем? Перед глазами то и дело всплывали образы из сна: сухие скрюченные деревья, простирающие лапы-ветки к небу в немой молитве; разноцветные одежды в магазине портного всех видов; травы, чей запах настоя переносил в далёкие воспоминания, не то болезненные, не то счастливые. Ситка вдруг подумал, что ещё не раз вернётся в эти комнаты, и после встречи с неизведанным уже не станет прежним. Парень улыбнулся своим мыслям. И в первую очередь он хотел бы поквитаться со змеями.